Но мой школяр говорит:

— Не жди! У нас в Сорбонне всё известно. Коро­левские советники ведут переговоры с бургундским герцогом, и Деву не допустят нарушить обещанное перемирие. К тому же королевская казна пуста: хоть все сундуки обыщи — ничего не найдешь, кро­ме разве дохлого паука или сухой горошины. А Тремуй больше не хочет давать денег, скаредная душа. И солдатам нечем платить. И осталось у Девы чело­век триста, не больше.

Я ему возражаю, я стараюсь ему объяснить:

— Зачем ей солдаты? Мы сами откроем ей воро­та. Весь город ее ждет. С ней бог и ее победный меч из Фьербуа.

— Меч из Фьербуа разбился на куски. Он был старый и ржавый. И без войска нельзя сражаться. И бургиньоны не позволят открыть ворота. Она не придет.

И вдруг мы узнаем, что она пришла. Она движется к Мельничному холму, туда, где раньше был Поросячий рынок. Она идет по Аржантейльской дороге, перешла через ручей Менильмонтан.

Она у ворот святого Гонория. Мимо моей хибары бегут люди. Сколько людей. Можно подумать, все дома опустели, никто не захо­тел остаться дома. Все спешат подняться на город­скую стену, своими глазами увидеть Деву. И я тоже бросаю свои колодки и молоток и бегу вслед за ними.

На стене полно арбалетчиков, лучников, англий­ских солдат. Кулеврины повернуты жерлом на­встречу Деве, и около каждой из них горкой лежат каменные ядра, которыми они будут стрелять. На стене полно бургиньонов из горожан, наспех воору­женных.

Нас отталкивают, но не гонят. Не до нас. И я на­хожу местечко, откуда все хорошо видно.

Вон она, Дева, на гордом вороном коне. На ней богатые латы, изукрашены золотом и подбиты розо­вым шелком. Нарядная, как святая Катерина!

Бургиньоны не дремлют, стреляют непрерывно. Стрелы летят густо. Ни одна не смеет коснуться Девы. Кажется, будто, приближаясь к ней, они свора­чивают в сторону. Само небо хранит ее, заслонив не­видимым щитом.

Ее конь перемахнул через первый сухой ров, и перед Девой второй ров у самого подножия стены. Настоящая река. Глубокая, человека покроет с го­ловкой. А в ширину еще раз в десять побольше. В начале месяца шли дожди, Сена поднялась, оттого и во рву так много воды.

Солдаты Девы тащат плетенки из прутьев, вязан­ки хвороста, кидают в ров, хотят строить переправу. Течение все уносит.

Дева древком своего знамени нащупывает ме­сто, где способней будет переправиться. Рядом со мной арбалетчик нацеливается на Деву. Целься, целься! Твоя стрела на лету повернется в воздухе и тебя же поразит.

Он все еще целится. Стрела летит и поражает Деву в бедро. Она падает. Ее поднимают, хотят унести. По ее движениям видно, что ее уносят против воли. Она взмахивает своим знаменем, будто приказывает про­должать приступ.

Ее унесли. Ее войско отступает вслед за ней. Почему они ее не послушались! Если бы они про­должали сражаться, еще небольшое усилие — они взяли бы город. Мы так твердо в это верили.

Спускаются сумерки, и наступает ночь. Люди не­хотя уходят со стены. В темноте я слышу тихие го­лоса:

— Уж ей не вернуться. С той стороны города был у нее мост из лодок переброшен через Сену, мост, по которому она снова могла бы пойти на приступ. Лод­ки рассеяли по приказу ее короля.

И чей-то шёпот:

— Предательство!

Глава третья

ГОВОРИТ

ГИЛЬОМ

ДЕ ФЛАВИ

Я — капитан Гильом де Флави.

Компьен открыл нам свои ворота, и мы торжест­венно вступаем в город.

Впереди, рядом с королем, Жанна в позолочен­ных латах, в парчовой тунике на великолепном ска­куне. За ними придворная знать, и, наконец, мы — капитаны со своими компаниями.

Народ обезумел. Люди теснятся прямо под ноги коням, застилают мостовую своими одеждами и усы­пают ее цветами. Но я замечаю, что все глаза устрем­лены на Жанну и все руки протянуты только к ней. Я вспоминаю слова Ла-Тремуйя: «Она больше вла­стелин, чем сам король».

Целую неделю продолжаются пиры и торжества, а затем Жанна отправляется осаждать Париж. Но я обращаю внимание на то, что за ней следуют только ее ближайшие соратники со своими солдатами — герцог Алансон и некоторые другие, преданные ей. И я узнаю, что она уже не является главнокоманду­ющим и королевские войска уже не подчинены ей.

Об этом следует поразмыслить.

Вскоре король тоже собрался покинуть Компьен, и перед отъездом Ла-Тремуй вызывает меня к себе и говорит:

— Мой милый Флави, о вас отзываются, как о многообещающем молодом капитане. Хвалят вашу смелость и прозорливость.