— Все мы не без горбов, но у каждого он свой.

— То ведомо с мальству.

— Ну так что? Значит, учеников к тебе

подбирать начнем?

— Валяй.

— Может, сам это сделаешь? А то я в этих вещах не слишком разбираюсь. На охоту же надо тонко подбирать напарников.

— Кой тут выбор. Хто согласнай — бери. Много ль их, хлопцев, повыросло? Всех знаю. Силком не тащи. Обскажи, што да как.

— Ну, хорошо. Когда присылать-то?

— Справь их обувкой, одежей и гони. Нече засиживатца. Я не помешкаю.

Ждал Макарыч две недели. Но никто к нему не приехал. Марье о разговоре с председателем ничего не сказал. Ждал. Но на третью неделю не выдержал. Снова в село поехал. В сельсовет. Ждать больше не мог. Снег начинал таять. Вот-вот медведи из берлог повыйдут. Пробки повыкинут. Исхудают. Какое тогда с них мясо? Сами за охотниками начнут следить. На голодного лучше не нарываться. Да и зачем зверя зря губить?

Лесник решил поторопить председателя. Обсказать все по порядку — мол, ждать больше нельзя.

Тот, поздоровавшись с Макарычем, глаза вниз опустил. Словно в чем провинился.

— Не повезло. Не отыскал желающих. Никто не захотел. Вызвались трое мужиков. Но они не помощь. Что с ними делать станешь? Двое от рождения убогие. Просился еще мужик. Но куда ему? Он ружье-то не осилит поднять.

— Хто?

— Дед Варлампий.

— Зазря осек. Ен охотничил долго. Ведмежий промысел ему ведом. Рука не квелая. Коли пожелал. Не след те было ему отказ чинить.

— Так он, поди, еще потоп помнит.

— Не гляди на леты. Вона твои юнцы пострухали. Спужались. То-то. А мы хочь и древ н ии, как мой Колька лаилси, свою лямку потяним не худче молодших.

— Давай тогда так. Я с ними еще раз переговорю. Сам.

— А те двое хто?

— Двое братьев. Журавлевы.

— Знаю. Запойцы. Шарамыги. Со всюду их гнали.

— Говорят, что охотились раньше.

— На сивуху да на баб. Старшова баба коромыслом окалечила. Потому горбатай сделалси. Меньшой, што глаза заячьи, пуганай. С пеленок пеной заходилси. Ходить паралитиком. Прыгаить завсигда. Ведмедей до обмороку насмишать. Старшой — горбун, ишо и припадошнай. С сивухи все. Заместо воды ее жрал. Напасть и одолела. Опосля третьей рюмки все на бабу свою жалитца. Мол, всю красу мужичью спохабила, идол. Меньшова ионе разе на курке женишь. Вона какая голодуха на мужиков, а не едина на ево не позаритца. Все потому, как дурной ен, все умишко выветрило.

— Наверно, потому, что он калека?

— Не-е, баб ноне не проведешь. Война-то во на сколь сгубила. Не тела окалеченаво, души убогой боятца пушше наказанья.

— Ну вот, видишь! Кого с тобой пошлю?

— А я и не гордай. Давай и етих, коль согласная. Абы разделывать помогали, бесы.

Председатель лишь головой качал.

— Не тушуйси, справляй да шли, — торопил его Макарыч.

Уезжая, он завернул на почту. Но от Кольки ничего не было. Вот уже три месяца. Он решил и об этом не говорить Марье. Знал: та все поймет без слов.

Нет, совсем не просто согласился на учеников Макарыч. Много бессонных ночей думал, как быть. Знал и сам чувствовал — с годами все тяжелее становилось. А тут еще…

Много раз с Марьей, да и один, останавливался он переночевать у Варвары. В ее семье Колька рос, когда в школе учился. Хорошая была семья, крепкая. Встречать в ней умели гостей. Хозяева хлебосольством славились на всю округу. Но судьба отвернулась от этого дома. Прочно поселилось в нем горе.

Макарыч и сейчас не объезжал этот дом. Всегда гостинцев детворе привозил. Помогал харчами. Видел, как радовались его приезду дети. Помогали носить в дом мясо, рыбу, мед. Иногда, не утерпев, по дороге ели. Лесник видел, как со временем бледнели, словно таяли, лица ребятишек. Потому именно о них заговорил с председателем. Хотелось леснику взять под опеку старшего сына Варвары. Человека из него сделать, охотника. Но тот, видимо, отказался. А может, мать не пустила. Кто знает? Не раз он видел ее детву в тайге. То на фонарь зайцев ловили, то ледянки ставили. Отраву лисам подкидывали. Уж на что жалел их Макарыч, но однажды не выдержал. Оттаскал за уши старшего. Да и как тут стерпишь. Весь выводок, восьмерых лисят сгубил. У Макарыча от того в глазах потемнело.

А мальчишка на всю тайгу орал. Макарыч приговаривал:

— Я те, поганец, не то ухи, башку-отхожку скручу! Бандюга! Эдакий щенок, а пакостишь поболе ведмедя. Змеенуш.

Но, вволю наругавшись, наказал мальчишке назавтра к нему в зимовье за рыбой приехать…

Знал лесник — всех ему не обогреть. Видел, как мучаются, подрастая без отцов, сыны. И часто ему вспоминалось свое сиротство. Уж кто-кто, он-то знал эту горькую долю.

Вернувшись из села, он снова поджидал помощников. Они пришли неожиданно. К вечеру, все трое.

Дед Варлампий сразу к делу заторопил. Марья, услышав, обомлела. Братья стояли около порога, не решались пройти дальше. Вся подмога просила Макарыча прямо завтра со светом идти в тайгу.

Лесник не стал медлить. Марью долго не уговаривал. Утром чуть свет разбудил помощников и повел в свои владенья: решил начать отстрел медведей в Мачехе. В самом распадке, да и около, при обходах замечал, как там появлялись все новые берлоги.

Спутники поначалу шли бодро. Снег похрустывал под лыжами. Бежалось легко. Но вот старший из братьев, горбатый Петро, уставать начал. Он попросил было отдыха, но дед Варлампий подтолкнул его без слов вперед. Потом сдал младший, Владимир.