Но вдруг как будто кто толкнул его в спину. Он оглянулся и увидел могилу, крест…

Макарыч вначале глазам не поверил. Ведь вот привидится: могилы тут и в помине не было! Откуда она взялась? Лесник осторожно пошел к ней. В душе нарастала тревога.

На осевшем по весне бугорке лежала знакомая ветхая шапка. Макарыч оголил голову. Встал на колени. Долго смотрел на последний приют друга.

— Прости мине, олуха! Прости, што в смертный час одново тибе оставил. В чужие руки судьбину твою горькаю переверил. — Лесник повернул лицо к темнеющему небу: — Единаво друга у мине отнял ты! А за што? Я грешнай! Пошто ен помер? Ить зла никому не причинил. Нравом кроток был.

Добра столь изделал. За то лишь горе познал. По- божьи ли эдакое?

Макарыч долго сидел, обняв изголовье могилы.

Вот и все. Нет у него на свете никого, кроме Марьи. Как же так с Акимычем-то? Обида грызла лесника. Все видел он его живым. Сердитым, задумчивым, веселым. Мертвым лишь представить не мог.

Утром, прощаясь с могилой, встал Макарыч, перекрестил бугорок. Взял с него горсть холодной земли и, завернув ее в платок, спрятал за пазуху.

— Земля тибе пухом, вечная тибе память. Спи спокойно. Верно, мой век тож не долог. Прими тады не отворотясь, — поклонился могиле лесник.

Всю дорогу до самого дома Макарыча бил озноб. Он не знал, не ведал, как кричало посеревшее в горе его лицо. Как сдавший за эту ночь, он и сам походил на древнего старика. Не видел ничего вокруг. Часто закрывал лицо руками, что-то шептал. Ругал кого-то. Проклинал неверную судьбу, что дарит Бог без разбору людям. Обижая одних ни про что. Награждая других безмерно и не к месту.

— Лишь на суде твоем все равны станем. Сам поймешь, каво обшел, каво лихом без меры дарил. Нешто Акимыч заслужил судьбу полыннаю? Ить радостев ен в жисть не видывал. А к погибели едины кручины ты послал старому, — упрекал Макарыч Бога.

Внезапно он оглянулся, почуяв, что за телегой бежит кто-то. И вскрикнул от удивления. Черная, худая, бежала по дороге, высунув язык, собачонка Акимыча. В прошлый приезд старик сказал, что загуляла она, а может, сгинула где. Тут же, едва живая, она изо всех сил пыталась не отстать от телеги.

Макарыч осадил коня. Шельма, поняв, запрыгнула в телегу. Прижалась к леснику. Заскулила, спрятав морду в ладонь Макарыча.

— Осиротели мы с тобой.

Собака подняла на лесника мокрые глаза. Снова зарылась к нему в руку. Ее тоже трясло.

— Не голоси теперича. Живова ево судьбина не пожалела. Отшедшему ничьей жали не надобно.

Макарыч все погонял коня. Проехал село рысью: торопился домой.

Марья топила печь. Услышав скрип телеги, засеменила навстречу.

— Примай постояльца. Память Акимычеву.

— ?..

— Помер ен.

Марья охнула, схватилась за сердце. Макарыч испуганно выскочил из телеги.

— Мать, голубка моя! Ты-то хочь мине пожалкуй. Не изводись. На што нынче убиватца? Усе там будем. Ты про сибе подумай. Поберегись. Кабы возвернуть старова мог…

— Когда он кончился?

— Не ведаю. К могиле ужо поспел. Она осела. Знать, по зиме погребли.

— Ох, горюшко. Помяни его сегодня.

— Я ж поехал про победу ему просказать. Война-то покончилась.

— Слава тебе, Господи.

— Обрадовать хотел, ан припоздал.

— Не твоя то вина, отец. Судьба все.

— Планида у Акимыча и впрямь сиротская.

— То верно…

Макарыч отвел коня в сарай. И, кликнув Шельму, вошел в зимовье. Перекрестившись на образа, к столу сел. Вздохнул, будто с возвращением в дом снял с плеч тяжелую ношу. Он мысленно здоровался с каждым углом. С каждой половицей.

Марья торопливо накрывала на стол.

— Сядь, Марьюшка, хочь по гляну на тибе. Побудь вот так спокойно. Не тормошись, — удерживал жену Макарыч.

А когда выпил лесник за упокой души Акимыча, снова погрустнел.

— От Кольки ничево не было? — пыталась растормошить Марья мужа.

— К Акимычу ехал вон, получил: «Живой, здравай, вышли денег». И все. Денег послал, отписывать не схотелось, — не сумел умолчать Макарыч. Женщина вздохнула. — В обрат кады ехал, на пошту не свернул. Привезуть, ежли ишо чево пришлеть.

— Сам хоть бы приехал. Глянуть бы.

— Схочит — приедит. Нет — Бог с им.

— Могилу деда наведал бы.

— Ево туды не заташшишь.

— ?..

— Живова не почитал. Осрамил. Мертвай Кольке и вовсе не надобен.

— Может, сговорим?

— Не стоит Акимыча гневить. Силком на погост не возют.

— Душа же должна в нем быть. Дед же, что ни говори.

— У всех душа, да у кажнова со свово конца. Мерекаю, в той науке Колька вконец сбалуетца. Ну да бес с им. Подмогать ему буду, сколь сил моих достанит. Но, чую, бесово в ем нутро. Не Акимычево.