Глаза Акимыча зализывала холодом ночь. А в ней ни одной звезды, ни одной надежды. В ней не было просвета. Лишь хриплый стон, голоса мертвых деревьев пели погребальную. Да зачем-то жалобно пищал порог, как щенок, отнятый у суки. Зачем он надрывался? Ведь не по ком плакать. Все живое оставило зимовье. В нем нет тепла, нет радости, нет жизни, а значит, не стало больше и горя. Медленно крутнулся дым из трубы. Прилег к порогу. Верным псом лизнул лицо Акимыча, словно прощался с ним. Да снег, решивший заменить саван, падал тихо, будто боялся нарушить уже вечный сон. В открытые глаза Акимыча глядели ночь и тайга.

Марья в это время не спала. Беспокойно ворочалась с боку на бок. Плакала в подушку. Ждала М акарыча. Бабье ее сердце ничего не говорило ей, когда он вернется. Да и сам он ничего не сказал, уходя.

— Связался с прохвостами, беды на свою головушку накличет, ох, горе горькое. И никто не подмога в той тайжище-пропасти. Век бы мне ее не видеть, — голосила баба.

Макарыч спал, пугая мужиков жутким храпом. Кого-то лаял в промежутках. Обзывал лешаком плешатым. Обещался, нагрянув, перцовой по маковку залить, чтоб не протух. Под утро начал выдрыгивать ногами такое, что все его помощники, насмерть перепуганные, повскакивали.

— Эй! Проснись! Макарыч! Нешто так по-божьи ногами в хари тыкать? — кричал дед Варлампий.

— Он, наверно, чокнулся, — покрутил у лба младший Журавлев.

— Захлопнись, не то проснется, зубы в зад вобьет, — посоветовал ему старший.

— Костер готовьте, — цыкнул на них дед.

Братья пошли за сушняком. Макарыч не просыпался. Но дед не отставал. Он дернул его за руку, потом за нос. Не выдержав, потянул за бороду.

— Сгинь, нечистая сила, — отбрыкнулся лесник и торопливо закрестился.

Дед с перепугу на снег плюхнулся. Да, ему повезло, что удар по нем не пришелся. Он еще раз потормошил Макарыча. Тот удивленно открыл глаза.

— Чево те зараз?

— Очкнись. Напугал до смерти. Лягатца вздумал конем диким. Не-е, с тобой разе можно о бок спать? В фоб ране сроку сгонишь. Мужики всю ночь маялись, глаз не прикрыли.

— Рази то мужики? Им до таково чину по гроб не вырасти. Нашел мужиков… Ай сбесилси?

Вскоре на небольшой поляне горел костер. А прокопченный чайник Макарыча, примостившись на треноге, грел корявые бока на огне.

Лесник помешивал в угле картошку. Дед тянул к теплу ноги. Братья досыпали спугнутое. Но, заслышав бульканье кипятка, вскочили.

— Ишь, сон мил, жратва тово краше, — засмеялся Макарыч.

Он выкатил из угля готовую картошку, разделил поровну. Свою не стал чистить. Разломив, посыпал крупной солью, обгорелую в рот пихал. Запивал чаем, причмокивая. Братья ели торопливо. Дед мелкими глотками чай пи л. Нюхал, улыбался беззубо.

— Слухай, Варлампий, а хто те пасть спаскудничал? Иде жевалки растерял? Ай пропил по недомыслию?

— Не-е, цинга отняла. Все до едину повыпадали.

— Черемшу трескать надо было.

— Не знал я про ее тогда.

— Давно такая оказия?

— Ох, уж и не припомню. Видать, до женить бы еще.

— Баба не помогала зубья растерять-то?

— Смирная она у миня. Сам полишился зубьев-то, — шамкал дед.

Лесник подкинул в огонь сушняка, глянул на небо. Скоро совсем рассветет. Он встал, поблагодарил Бога за еду и ночлег, попросил удачи. Поклонившись Господу до земли, велел всем собираться. Сам костер затушил.

— Ночевать сюды возвернемси. Коли наперед мине итить доведетца, сказываю. Место хочь запомните.

— Нам тайга, что дом. Мы с Петром всю жизнь в ней, — попытался утвердиться младший.

— Ты слухай да сполняй. Трепатца закинь. Знаем мы вас. Иде жисть ваша катилась, кажной собаке про то ведомо. Другим мозги гадь, не мине! — вскипел Макарыч.

К берлоге, где, по догадкам, медведь спал, лесник привел своих спутников быстро. Предупредил, что поднимать сам будет, показал, где кому стать. Когда стрелять. И только отвернулся от берлоги попросить помощи у Господа, как за спиной грянул выстрел.

Макарыч подскочил от неожиданности. Увидел — младший из братьев стрелял в дыру, что вела в берлогу. Через нее медведь дышал.

Лесник не понял — дым от выстрела или пар от дыхания зверя вился над берлогой, но подскочил к стрелявшему, так сдавил ему шею, что тот на снег осел.

— Всех сгубить схотел, выбросок! Чево дела- ишь? Хто повелел шкодить?

Но в это время в берлоге возня послышалась. Все насторожились. Затихли.

Коряги, пни, деревья, ветки, накиданные на берлогу с осени, вдруг зашевелились, поднялись, как лохматая, громадная голова. В секунду все это опрокинулось. И на охотников выскочил разъяренный медведь. А следом — матуха. Макарыч прицелился. Услышал, что кт о-т о опередил его.