— А как объяснить, для чего?

— Скажете, поранились. В лечебных целях.

— Ах вот как! Но позвольте — ведь я совершенно здорова!

— Опять вы кричите! — прошипел Дохтуров. — Ну и что, что здорова? Сейчас будете больна. Давайте сюда булавку.

— Н-нет-нет, — пролепетала Дроздова, — я все поняла…

Она отодвинулась в темноту, зашуршала платьем. Потом вскрикнула. Как ни тихо прозвучало ее восклицание, а утконосый караульщик возле костра все же услышал.

— Вы чё там? — Он привстал, вглядываясь. — Никак затеяли щупаться? А ну-ка…

— Это я, я! — звонко закричала Дроздова. — Товарищ революционный боец, я случайно поранилась!

Она сделала шаг к костру, но вдруг остановилась. Дохтуров увидел, как блеснули ее глаза.

— Я вспомнила, чье это сало… — придушенно проговорила Анна. — Ведь это… это…

Дохтуров промолчал. Да и что было сказать?

Все дело испортил инженер-путеец. Точнее, не он сам, а его супруга.

Получилось так.

«Средства для лечения» утконосый не дал, хотя мадемуазель Дроздова булавкой расковыряла себе руку нешуточно. Рыжий «витязь» лишь посмеялся. Но после обильных слёз — а более того, после нескольких особенных взглядов — мнение переменил и согласился отвести к «диду».

Как там все получилось, неизвестно. Да и некогда было расспрашивать.

Вернулась мадемуазель по виду целая и невредимая. В руках — глиняная плошка, выщербленная с краю. Утконосый сопроводил даму туда и обратно, сказал по обыкновению какую-то гадость и воротился к костру. Анна же пошла к колодникам.

Плошка была полна наполовину, но хватило и этого.

Он поморщился, ощутив чужойтеплый жир у себя на запястьях. Но справился с собой быстро — профессия помогла. А вот у Дроздовой получилось хуже. Было даже издали слышно, как подкатывает у нее к горлу. Павел Романович опять засомневался, выдержит ли барышня. Но — выдержала.

Смазка действительно помогла. Но непоследнюю роль сыграли и узкие ладони Дохтурова, которые удобнейшим образом складывались «лодочкой».

Ему таки удалось освободить руки! Правда, оставались еще путы на ногах, но это потом.

Однако порадоваться не удалось. Уж как берегся — а о соседях-то и забыл. И, как выяснилось, совершенно напрасно.

— Вы только о себе подумали? — раздался вдруг женский голос.

Павел Романович (он сидел, опустив голову, — так удобней работалось) поднял взгляд. Жена инженера стояла рядом. В темноте была видна светлая мантилька на платье.

— Я все слышала, — проговорила инженерша. — Вы намереваетесь бежать. И я все видела. Она (кивок в сторону Дроздовой) вам помогает. А о нас всех вы подумали?

— Сударыня, что в моих силах…

— В ваших силах всех избавить от пыток, которым нас непременно подвергнут после побега.

— Я приведу помощь, — тихо ответил Дохтуров.

— Откуда вы ее здесь возьмете? Я не дура! Я требую, чтоб вы немедленно отказались от своего плана. Иначе я вас выдам!

— На что вы надеетесь? — спросил Павел Романович, чувствуя, что его самого надежда уже покидает.

— На Господа нашего. Он не оставит.

— Господь не оставит, коли вы сами себе поможете. Или хотя б не станете мне мешать, — ответил Дохтуров. И почувствовал: бесполезно. Не переубедить, ни за что.

В этот момент подошла Дроздова. Или она тут и стояла, просто он не заметил? Так или иначе, разговор она слышала. Но спорить не стала. Просто подняла руку — и с размаху хлестнула вдруг инженершу веткой по перепуганному лицу.

Та ахнула, отшатнулась.

— Вы просто дура, — проговорила Дроздова бешено, задыхаясь. — Вы только суньтесь еще…

Что в таком случае последует, никто не узнал.

За спиной Дроздовой, словно демон в ночи, вынырнул утконос-караульщик.

— Эт-то вы что ж, паскуды? — ласково спросил он. — Вы чё здесь удумали?

Потом он повернулся и посмотрел на Дохтурова.

Павел Романович хоть и понял, что дело пропало, а все же надеялся — если подойдет этот мерзавец поближе, так можно будет хоть одного его придушить. Прежде чем сотоварищи следом наваляться.

Но и это не получилось. Утконосый все отличнейшим образом себе уяснил. В темноте он видел, словно твой кот. И к Павлу Романовичу приближаться не стал.