С. А. Ермолинский, близкий к Булгакову в последние годы жизни писателя, также вставляет фразу в свои «поздние» воспоминания: «Прочный мир детства. Так казалось. Может быть, поэтому он и ходил на обветшалую «Аиду», нацепив бантик, или когда играл в винт (как папа)». В воспоминаниях Белозерской и Ермолинского много места уделено игре Булгакова на бильярде, притом с литературным врагом — с Маяковским, игравшим, по многим данным, очень хорошо.

Сцена игры в винт в «Белой гвардии», при всей сценичности подобной картины, в пьесу «Дни Турбиных» не попала, зато попала в «Бег» сцена игры в «девятку», собственно говоря, в железку, — азартная игра для сцены всегда выигрышней медленной коммерческой.

Едва ли игра в карты занимала в жизни Булгакова много места, но была постоянным атрибутом его быта и его творчества, притом — именно игра коммерческая. В его случае (так же, как и у Леонида Андреева) это по семейной традиции был винт, с 1870-х годов существовавший в русской жизни параллельно с преферансом, но в советское время тихо угасший — возможно, потому, что преферанс разделился на четыре различных типа игры, а винт эволюционировал в бридж — игру уже почти престижную.

Русский писатель, сказавший о себе: «Я состою из осколков, на которые раздробила меня Колымская лагерная республика», лучший новеллист ГУЛАГа, не картёжник, но свидетель и живописатель карточной игры, преимущественно игры уголовников в лагерях и тюрьмах: рассказы «Жульническая кровь» и «На представку». В последнем «Севочка, знаменитый знаток терца, штосса и буры — трёх классических карточных игр» российской тюрьмы — играет с вором Наумовым, и в конце дотла проигравшийся Наумов проигрывает Севочке «на представку» свитер, который снимает с находящегося в той же камере Гаркунова (инженера), предварительно убив того руками своего «шестёрки»-дневального, что вызывает негодование «знатока Севочки»: «Не могли, что ли, без этого!» Шаламов честно пересказывает происшедшее, не зная правил «хозяйской» игры, согласно этике которой можно расплатиться чем угодно, что доступно, и «кибицер» (наблюдающий за игрой) должен отдавать требуемое без сопротивления.

Сам Шаламов пишет в последней книге воспоминаний («Четвёртая Вологда») о годах своей ранней юности:

«В нашей семье не играли в лото — любимое препровождение времени чиновничьими вечерами, кроме преферанса. Но карты были запрещены отцом. Поэтому… не умею я прикупить втёмную, как впрочем, и в светлую. Способности мои не сумели развиться».

Шаламов упоминает о преферансе и прикупе не случайно, в той же книге он приводит точнейшую картину жизни русской провинции в 20-х годах — жизни, без преферанса не мыслимой:

«К нам переехала небольшая семья из Ленинграда и прожила у нас около двух лет. Мать и дочь, её муж — командир Красной Армии Краснопольский. Краснопольский, как и все жильцы, которых поселяли у нас, был членом партии. Он был командиром каких-то технических частей. Жена его носила красноармейскую форму, как и он, — а мать сидела дома. Каждый вечер все трое зажигали лампу и садились играть в преферанс: яростно, исступлённо, каждодневно. Кажется, что всё, что скопилось за день на душе каждого, очищается, освобождается в этой карточной игре. Это было вроде литургии для отца, и отслужив эту литургию — эту преферансную вечерню, успокоенные Краснопольские ложились спать. Ни рассказов о положении на фронтах, ни сплетен, ни выпивок — ничего. Только преферанс. Это радовало маму.

И когда Краснопольский уехал в длительную командировку, его тёща обратилась к маме с просьбой отпускать меня к соседям, которых мать упорно называла «квартирантами», по вечерам в качестве третьего партнёра для игры в преферанс. За это соседи обещали обучить меня всем тонкостям игры в преферанс, что, по мнению тёщи Краснопольского, «даёт молодому человеку положение в обществе». И хотя отец карт терпеть не мог… — когда встал вопрос о том, что мне можно «получить положение в обществе» с помощью преферанса, мать из дипломатических соображений решила пойти навстречу «квартирантам». И я провёл там немало вечеров, обучаемый самыми высшими профессорами этой непростой науки».

Русский поэт-эмигрант, обругавший преферанс в Рио-де-Жанейро. Увезён матерью в Китай в семилетнем возрасте, в своих мемуарах «Два полустанка. Воспоминания свидетеля и участника литературной жизни Харбина и Шанхая» (Амстердам, 1987) описывает быт «литературных русских» в Харбине 1933–1934 гг.:

«Встречи, встречи… Вся тогдашняя жизнь состояла из встреч, «долгих разговоров за вином» или за игрой в мацзян. За стол — у меня или у Слободчикова — садились мама, Лапикен, Слободчиков и я «у меня», те же без мамы у Слободчикова (кто был четвёртым, не помню). Лапикену всегда невероятно везло, и к нему скоро переходили все костяные «деньги».

В 1953 г. Перелешин и его мать, журналистка Е. А. Сентянина (1890?–1980), навсегда переселились в Рио-де-Жанейро; там же оказался и младший брат Перелешина Виктор. Там Перелешин навсегда простился с мацзяном и перешёл на бридж. В письме к Е. Витковскому от 21 марта 1971 г. есть такие строки:

«Почту мне вручили за минуту до того, как я и мама отправились играть в бридж с братом и его женой. Поэтому всё время игры я думал не столько о finesse — импас (англ.) — и прочих игрецких трюках, сколько о приплывшем в тот же день номере парижского «Возрождения»».