Поплыла Ана за дельфинами, поняла, что плавать она вовсе не умеет, что жить ей предназначено на суше, среди разных, но людей. В это время дождь перестал, внезапно утреннее солнышко из-за туч выглянуло, озарило мир, заблестело ярче, и, как великая радость, обозначилась на горизонте земля.

С щемящей тоской по породненной семье, выбиваясь из последних сил, Ана подплывала к любимому берегу.

— Мама, мама, Ана плывет, — заголосила навстречу сестренка.

Прямо в платье бросилась Артемида в море, вытащила разбитую Ану на берег, сама все плачет, да не так, как прежде, с новым импульсом печали. Еще лежала на песке Ана, а сквозь тяжелое дыхание шепотом спросила:

— Что случилось?

Артемида молчала, потом еще громче зарыдала, и только из разнобоя девочек Ана поняла: был обыск, искали ее, избили и увели Радамиста.

Уткнулась Ана в песок, потом еле привстала, с болью усмехнулась, заскрежетал песок на ее зубах:

— Вот дела! Мало у Вас было печали, так я еще накликала... Зря вернулась, — вся облипшая песком и щебнем, она поползла к морю.

— Нет, — вцепились в нее все. — Не уходи, что мы теперь без тебя сделаем?

— Да, — сдалась Ана, — сама заварила, самой и расхлебывать... Только дайте отдохнуть, я ничего от усталости не соображаю.

С трудом ее препроводили в дом, уже в постели, сквозь сон, она просила через час-два разбудить; не трогали, спала, как богатырь, проснулась ровно через сутки. Только чуточку поела семян чечевицы и пошла на берег, ей надо было подумать, а думать не думается, она голодна, зла, сердце от этого кипит, рвется наружу. Она уверена, что все это проделки трусливого, оплывшего в жиру Зембрия Мниха: желает обуздать ее, хочет, чтобы на коленях явилась к нему, стала его наложницей, прислугой, рабыней. «Нет уж! И «императрицу» убила, и с ним разберусь, а потом и Басро на колени передо мной станет, сестру и брата вернет».

Предупредив Артемиду, сквозь приличный шторм и порывистый ветер поплыла Ана на лодке к Константинополю, чтобы выследить с моря, как подобраться к дому Мниха. Вернувшись домой, остаток дня она потратила на изготовление якоря из огромного валуна.

К ночи, несмотря на звездное небо и утихший ветер, шторм не спал, однако она не могла откладывать свой план. Глубокой ночью невдалеке от берега, прямо напротив особняка Мниха, Ана бросила «якорь», вплавь добралась до суши, ящерицей, крадучись, пересекла открытое пространство от воды до густых аллей. Здесь вздохнула свободней, до окон кабинета Мниха совсем близко, и все в зарослях. Она проделала всего лишь пару шагов — и страшный удар в затылок.

Очнулась: в том же кабинете, на знакомом диване лежит. Одними глазами повела, искоса видит: Мних, заложив руки за спину, склонив голову, будто любуется брюшком, медленно ходит по комнате. Ана шевельнулась.

— А-а! Пробудилась, шалунья! — с наигранным жеманством воскликнул Мних, приближаясь к дивану.

Ана села, от резкого движения сильно заныл затылок, и только некоторое время спустя она заметила, что на ней цветастый нежный шелковый халат. Мних тем временем сел напротив нее, и так близко, что своими коленями сжал ее колени, по-докторски умело схватил ее подбородок и неожиданно для Аны приказал:

— Раскрой рот, скажи «а-а»!.. Посмотри на мой палец, теперь сюда... Чем ты занималась эти дни?.. Почему молчишь? Твой организм полностью истощен и обезвожен. Ну, что молчишь? — и он фамильярно ударил ее по бедру.

— Уйдите, не смейте! — с силой отстранилась Ана.

Зембрия встал, заходил по комнате.

— Хм, ну и дела! То ты словно «падишахша» являешься ко мне на одноконной колеснице и в архалуке с чужого плеча, то полуобнаженная лезешь сквозь кусты, и все это ночью, нахально, с вызовом. Да ты хоть знаешь, кто ты и что ты творишь, с кем играешь?

— Знаю, знаю, — сумасшедшим шепотом произнесла она, сжалась, и пряча взгляд, — никто... Убейте, делайте, что хотите, только верните в семью Радамиста; он несчастный, ни в чем не повинный человек.

— Радамиста? Это тот, у кого ты живешь? А что с ним? — резко изменившийся Мних уселся рядом с нею. — А ну, говори, да поподробней.

— Ха-ха-ха! — перебил Мних обрывистый рассказ Аны. — Ну, с дельфинами, конечно, сказка, да и зачем так далеко заплывать, вон, накинула бы на шею свой «якорь», и возле берега удобно, — с удовольствием кощунствовал он. Потом, видя, как она, совсем сгорбившись, плачет, сел рядом, погладил по волосам. — Извини, извини, ну, пошутил... верю, верю. Продолжай.

— «Продолжать» нечего, — зло процедила Ана, — был обыск, спрашивали меня, избили и забрали Радамиста.

— Так, это серьезно, — заходил по комнате Мних. — Это Басро, а значит император Лекапин...

— У вас ведь два императора? — вмешалась в его рассуждения Ана.

— Да. Но от этого не легче... Тебя кто в море видел?

— Кто меня может видеть? Ночь! В море шторм!

— Да, отчаянная ты девица... — еще быстрее заходил Мних по комнате. — Значит, Басро, значит, охота, — как бы про себя произнес он. — Ну, подонок! Ну, вскормили врага... Выбора нет, или он меня или я его — другого не будет... Хм, как засел в императорском дворце, и носа не показывает.