Шестой вагон был уже близко, но входить в него не понадобилось. Еще издали Сергей заметил Нину. В длинном шелковом зеленом халате шла она вдоль поезда под руку с тонкой светловолосой девушкой. Тугой узел волос на затылке и походка, легкая, при которой она, чуть приподнимаясь на носки, очень прямо несла свою голову, — все это не могло обмануть Сергея. Опередив заулыбавшегося Ефимкова, он бросился вперед и, волнуясь, окликнул ее. Нина порывисто обернулась, вздрогнув от неожиданности и удивления.

— Сережа, ты… Сережа?!

И, отпустив локоть подруги, она кинулась к нему, крепко припала к груди, часто задышала в пропитанную пылью тужурку.

— Родной, ты как из-под земли, даже напугал. И с Кузьмой Петровичем?.. Здравствуйте, Кузьма Петрович. Но какими же вы судьбами?.. И почему здесь?

Ее большие глаза с радостным изумлением перебегали с одного на другого. Кузьма стоял, широко расставив крепкие ноги, из-под низко надвинутого на лоб козырька фуражки смотрел на нее хитро сощуренными глазами.

— Судьба наша, Нина, такая. Как в песенке: «Потому, потому что мы пилоты, небо наш, небо наш родимый дом», — смеясь продекламировал он. — Впрочем, Сережа вам все объяснит, а я пойду попить.

— Кузьма, пиво не бери, — не отводя глаз от Нины, строго сказал Мочалов, — на высоте пойдем.

Но Ефимков так поспешно выставил мизинец, сказав: «Да я только такую маленькую. Я же знаю, что медицина против пива перед высотным полетом», что Сергей и Нина лишь рассмеялись. Они стояли на самой середине перрона, и хотя все вокруг так и кипело голосами, смехом, звоном посуды, им казалось, что сейчас на этой большой станции они только одни. Сергей обнял Нину, почувствовав губами ее мягкие, пахнущие ветром губы.

— Как не стыдно, Сереженька. На нас же все смотрят, — ласково укоряла она и оборвала свою речь тихим, счастливым смехом. — Значит, опять в разные стороны? Я мечтала провести с тобой целую неделю… а ты на север…

— Нина, да когда же всему этому придет конец?! — глухо заговорил Сергей. — Истосковался я, пойми. Все живое восстает против такой жизни.

Жена ласково провела ладонью по его шершавой щеке, голос ее стал тихим, задумчивым:

— Успокойся. Два месяца всего лишь осталось мне странствовать, а потом я сяду за диссертацию. На нее не меньше года уйдет. Целый год, понимаешь? Вместе будем все время. Ну, не грусти, Сереженька.

Он держал ее за обе руки, смотрел в упор, глаза в глаза, так что видел в зрачках свое лицо. Диктор объявил, что до отправления скорого осталось пять минут. На ходу обтирая платком мокрые губы, подошел Кузьма Ефимков.

— Хорош квасок!

Мимо проходили два пассажира в пестрых полосатых пижамах. Один из них, высокий, с припухшими веками и лоснящимся носом, был явно навеселе. Другой, помоложе, с красивым зачесом каштановых волос, посмеивался над своим спутником не то осуждающе, не то добродушно. Улыбка очень шла к его лицу, придавая ему выражение доброго лукавства, свойственное сильным, уравновешенным людям. Около Нины они остановились.

— Вы рискуете опоздать, дорогой ученый секретарь, — косо оглядев Мочалова и приняв его, по-видимому, за случайного знакомого, сказал подвыпивший.

— Не тревожьтесь, Мотовилов, — холодно заметила Нина, и Сергею послышалась в ее голосе неприязнь.

Спохватившись, жена потянула его за рукав.

— Лучше познакомьтесь. Мой муж. Это, Сережа, коллеги по экспедиции, инженеры Мотовилов и Бекетов.

— Весьма приятно, — вежливо сказал Мочалов. И пожал им обоим руки.

У Мотовилова ладонь была мягкая и потная. Бекетов сжал руку Сергея очень крепко, даже встряхнул ее. В жестких пальцах его ощущалась сила. Отойдя к тамбуру вагона, он оттуда дважды взглянул на летчиков. В потемневших вдруг широко поставленных его глазах мелькнуло любопытство. Напрасно хотел он придать своему взгляду рассеянность: он смотрел только на одного Сергея. Это был взгляд человека, всерьез заинтересовавшегося новым знакомым, — неспокойный, пытливый и упорный взгляд. Губы Бекетова упрямо сжались, их тронула невеселая усмешка. Кто его знает, о чем он в эту минуту подумал, но Мочалов, заметивший эту усмешку, поймал себя на мысли, что она ему не понравилась. Хрипловато вскрикнул паровоз. Крепко поцеловав Нину на прощанье, Мочалов подвел ее к ступенькам вагона.

Высунувшись из тамбура, она махала ему тонкой загорелой рукой, и ветер трепал короткие рукава зеленого шелкового халатика. Ожили колеса поезда. Сначала они повернулись лениво и не спеша, недовольно скрипнув, но потом завертелись все быстрее и быстрее, унося состав из-под навеса вокзала навстречу ветрам и солнцу. Несколько провожающих остались на перроне и долго еще глядели вслед поезду. Стайка воробьев опустилась на теплый асфальт. С веселым чириканьем, радуясь тому, что перрон, наконец, опустел, птицы стали клевать валявшиеся хлебные крошки и завертки от мороженого.