– Откуда тебе знать? – пожала плечами Лора.

– Как ты можешь понимать и прощать тех, кто лишил тебя всякого подобия нормальной здоровой жизни?

Не валяй дурака! Да ты и вполовину бы не задирала так нос, говоря о «нашем виде», не будь в тебе столько ненависти. Воинствующая добродетель – одна из любимых масок бессильной злобы. Лора, пожалуйста, подумай: неужели ты и вправду считаешь нашу цивилизацию ниже той, где заправляют фашисты и людоеды, которые, судя по твоим рассказам, даже шутить не способны? Если уж говорить о признаках цивилизованности, то это скорее чувство юмора, чем вины. Так или иначе, я предпочитаю сотню наших лицемеров одному вашему зануде с квадратными мозгами!

Так я распространялся довольно долго и нисколько не старался себя сдерживать. Мне так хотелось пробить наконец ее непроницаемую броню, что вечный соблазн «подсказать» пациенту, высказать самому то, что таится у него в глубине подсознания, взял надо мной верх. Это у нас называется «украсть катарсис». Так часто бывает у супругов, когда один скандалит, выражая подавленные чувства своего внешне спокойного и снисходительного партнера.

– У тебя эрекция, – заметила вдруг Лора, показывая с улыбкой на мои брюки.

– Ну и что, черт побери!!!

– Один из нас не умеет держать себя в руках. И это не я.

– Я тебе не верю, – процедил я.

Странно, но лишь это последнее замечание, а не вся предшествовавшая гневная тирада, вызвало у нее слезы. Однако так оно и было, и проплакала она до конца сеанса, молча, не поднимая глаз, бессильно опустив руки. И лишь когда время вышло, сказала:

– Ты должен мне поверить. Обязательно должен.

Наши беседы продолжались. Наука, техника, таинственные явления… На одни только НЛО мы потратили четыре полных сеанса. Я выворачивался наизнанку, пытаясь рассеять невероятный бред своей пациентки: сочувствовал, убеждал, искал противоречия, поддразнивал, высмеивал, издевался, снова убеждал… Все впустую – ни малейшей зацепки. История жизни Лоры просто не допускала никакого пересмотра, никакой иной интерпретации, кроме одной-единственной, ее собственной. И более тягостной истории мне слышать не приходилось. Даже сейчас мне иногда слышится ее голос, повторяющий душераздирающие подробности. Обычно это бывает, когда я один. Потому что главное в этой истории – одиночество, абсолютное одиночество. Вряд ли кому-нибудь из нас приходилось испытывать подобное.

– Они забрали моего отца в 1947 году в Детройте. Мне рассказывали, что он был пьян и зашел в темный переулок, чтобы помочиться. Там его и взяли – парализовали, добыли образцы спермы, а потом стерли память и вернули на прежнее место. Сьюки был тогда молодой, он ввел себе сперму отца и сразу забеременел. Весь обратный путь он вынашивал меня, а когда вернулся, был уже старый… – Она улыбнулась. – Я знаю, ты хочешь сказать, что так не бывает: он состарился, а мне исполнилось всего девять месяцев.

– Ну да, примерно так, – кивнул я. Лора пожала плечами.

– Не знаю почему. Наверное, они стареют быстрее, чем вы, или люди иначе реагируют на космический перелет. А может быть, Сьюки умел сохранять зародыш в своей «матке» в заторможенном состоянии. Тут я тебе ничем не могу помочь. – Она провела рукой по пыльным листьям чахлого фикуса, стоявшего возле кресла. – Мне сказали, что первые несколько лет я сильно болела – никак не могла привыкнуть к их атмосфере. Подолгу лежала в изоляторе. Кормили меня через трубку и далеко не сразу разобрались, какая мне нужна пища. Говорят, я открыла глаза только в год и потом плакала несколько дней подряд. Моей любимой игрушкой был колнок – такая штука в форме пончика. Я его жевала, агукала и все такое. А вообще была очень тихая, почти все время спала. Сама, конечно, ничего этого не помню… – Лицо Лоры смягчилось, глаза затуманились воспоминаниями. – Первое, что помню, это лицо Сьюки.

Оно такое… Длинное, как у меня, и очень узкое. Глаза зеленые, кожа белая и будто резиновая, ни одной морщинки. Нос совсем маленький, под ним сразу рот – просто щель, без губ. Зубов нет, язык длинный и белый. Когда он говорил, рот почти не шевелился. Прекрасное лицо, я могла рассматривать его часами. Сьюки не разрешал себя трогать, но смотреть я могла сколько угодно. – Она показала на свои глаза. – Глаза у них – самое главное, они выражают все. Зрачки сужаются и расширяются в зависимости от настроения. У меня они неподвижные, видишь? – Я кивнул. – Люди очень примитивно понимают выражение лица, хотя лучшие ваши менеджеры довольно тонко чувствуют глазную мимику.

Я невольно вспомнил своего брата Хогана. Может быть, и он так успешно продает машины, потому что читает по глазам? Я-то всегда думал, что дело в его таланте вызывать жалость.

– Глазная мимика? – с сомнением переспросил я.

– Это существенная часть их языка. Они вообще почти не разговаривают вслух – отвыкли, наверное. Предпочитают пользоваться телепатией.

Час от часу не легче. Теперь еще и телепатия. Полный привет.

– И ты тоже?

– Нет. Я не умею передавать, только принимать. В отличие от людей – вы можете и то, и другое.

– Что? Мы способны обмениваться мыслями?

– Но не друг с другом. Только с ними. Вообще-то вы постоянно это делаете, – улыбнулась Лора.

– Постоянно? – Я раскрыл рот от удивления.

– Ну да.

Я на секунду задумался.

– Что, и я тоже? Прямо сейчас?

– Нет, конечно. Сейчас ты разговариваешь со мной. Иногда мне хотелось ее ударить.

– Так как же мы узнаем, когда телепатируем?

– Никак. Вы не умеете. Но делаете это все время, как делали всегда.

– Ничего не понимаю…