Нет, карлик-антис не сыграл бы со мной столь злую шутку!

На меня надевают доспех. Ну конечно! Старинный доспех, тяжелый, стальной… Что ж вы творите, уроды?! Он мне мал! Пластины врезались в кожу, давят… Я задохнусь! Не надо — доспех. Если доспех — значит, с кем-то драться. На мечах, топорах, кухонных скалках. Я не умею драться. Я болен. Я ранен. Дайте мне лечь. Выйду на арену — и упаду.

Оставьте меня в покое!

Не слышат. Не хотят слушать. Застегнули. Жмет. И штырь в ребрах никуда не делся. Вы б его вынули, прежде чем — доспех… Как же я, со штырем-то? Не надо! Не трогайте мою голову! Она расколется! Отвалится…

Скорей бы отвалилась!

Надевают шлем. А он не лезет. Что ж у вас все такое маленькое, тесное — и латы, и шлем?! Ага, услышали. Бьют кувалдой, чтоб налез. Отстаньте, изверги! Сейчас шлем заклепают — и уже не снимешь. Никогда. Придется всю жизнь в шлеме ходить.

Опустили забрало. Сплошное, без дырок, без щелей. Ничего не вижу. Дайте мне меч! — я вас… слепой, раненый!.. падая, лёжа, зубами…

«Успокойся, малыш».

Маэстро? Вы тоже на арене?! Ну, вдвоем-то мы их…

«Втроем, дружок. Втроем».

Во тьме роились блестящие мухи. Кружились, выписывали петли, мельтешили перед глазами. «У тебя нет глаз, малыш». Действительно, нет. Заросли диким мясом. Как же тогда он видит звездную пургу из золота и серебра?

Это смерть?

Голова ныла, как ревматический сустав на погоду. Одолевал зуд. Казалось, туловище покрыто сыпью. Штырь в ребрах торчал по-прежнему, но беспокоил не слишком. «Живехонек, дружок, — доверительно сообщил Гишер. — У мертвых ничего не чешется». Тарталья хотел было взъерепениться — мол, ты-то откуда знаешь?! — но передумал.

Вдруг старый экзекутор и впрямь что-то знает?

— Как? Это еще не все?

Знакомая рубка звездолета. Кресло с Лючано откатили в дальний от входа угол. Перед рамкой гиперсвязи мыкался понурый Бижан, огребая от начальства по полной. Гитарист с барабанщиком смахивали на надувные куклы, из которых выпустили две трети воздуха.

— Докладывайте!

Разнос продолжался. Помехи окончательно превратили лицо Сагзи в злобную морду чудовища-людоеда.

— Мы взяли еще одну… э-э… Пленницу.

— Зачем? — спросил Фаруд.

В голосе его читался интерес хирурга, выяснившего, что коллега-анестезиолог вместо наркоза ввел оперируемому литр простокваши.

— Она сама просила! Уверяла, что даст информацию. Ну, я и решил…

— Ты решил? Какое у тебя было задание?

— Захват детей и профессора.

— Вот именно! Дополнительные «пленницы» в задании не фигурировали. И, тем не менее, ты решил…

Беседа шла на вехд-ар. Гортанный, цокающий выговор. Но незнакомые слова чудесным образом трансформировались в понятную речь на унилингве. И последняя странность: Тарталья видел происходящее сверху. Может, он до сих пор без сознания? А его когтистый Лоа-полиглот, оставив тело, болтается под потолком рубки?

Если так, хорошо бы взглянуть на себя со стороны.

А ну-ка…

Рубка крутнулась перед глазами, вызвав мгновенный приступ головокружения. Секундой позже Лючано уже лицезрел тело, сидящее в кресле. В первый момент он не узнал себя. «Вот что значит, — с сочувствием произнес маэстро Карл, — изуродовать, как бог черепаху!»

Сравнение было точным.

Испачканная рубашка исчезла. Торс плотно облегал бронежилет, по дизайну стилизованный под черепаший панцирь. Края жилета врастали в тело, уходя в плоть тонкими отростками-ложноножками. На грудной панели мерцали ряды индикаторов: семь красных, четыре ярко-синих и десяток зеленых. Голые руки по-прежнему сковывали силовые наручники. По правому плечу, забираясь под жилет и на открытую шею, вились щупальца татуировки.

На голове красовался глухой шлем с прозрачным забралом. От шлема к панцирю, пульсируя, тянулись гибкие стебельки. Стебель потолще рос из теменного гребня. Вверху он изгибался и пропадал из поля зрения. Как «удочка» у глубоководной рыбы-удильщика.

«Им ты и видишь, — просветил Гишер. — Камерой на конце „удочки“».

Сквозь забрало Лючано разглядел слой «замазки» цвета корицы, покрывавший его собственные глаза. Вокруг глаз темнели огромные синяки: «очковый эффект» от сотрясения мозга. Щеки испещрили мелкие оспинки — следы кассетного инъектора.

В памяти всплыло название этого чуда техники. МОРС — мобильная регенеративная система. Малый комплект, со встроенным «толмачом» на сорок два языка. Полный выглядит как скафандр — по визору показывали. Спецснаряжение для элитных частей: диверсантов, разведчиков и групп захвата. В МОРСе даже серьезно раненый боец мог продолжать активные действия.

«Выше нос, малыш. Ты нужен им живым…»

— …спит. Или в коме. Пытались разбудить — не смогли.

— Дайте изображение!

«Удочка» повиновалась мысленным командам, словно часть тела. «Как раб — помпилианцу», — пришло на ум гадкое сравнение. Камера качнулась, ловя в объектив Бижана и рамку с Фарудом. По знаку Трубача барабанщик принялся колдовать над пультом. Перед рамкой в воздухе сконденсировалась обзорная голосфера.