– Так поправил ли дело, Прокофий Петрович? – вопросил Капуста.

– В первые годы, когда поместью моему льготу дали, крестьяне малость выправились. Зачали десятины пахать, хлебушком обзавелись, избенки новые срубили. А потом новая поруха вышла. Мне-то поместьем кормиться надо да цареву службу справлять. Изделье крестьянам на два дня увеличил, оброк деньгами на себя стребовал. Взропта-ли мужики!

– Велик ли оброк с оратая берешь? – поинтересовался Истома Пашков.

– По три рубля, двадцать алтын да четыре деньги с сохи 83 , друже Истома Иванович, – ответил Ляпунов.

– Ох, свирепствуешь, Прокофий Петрович, – ахнул Митрий Флегонтыч. – Уже на что я с крестьянами крут, но и то лишь по два рубля с полтиной взимаю. Не зря у тебя крестьяне бунтуют.

– Крестьяне нонче всюду гиль заводят. По всей Руси смута зачинается. У меня в поместье приказчика насмерть дубинами побили. Чего доброго, и хоромы спалят, – проворчал Истома Пашков.

– Худо живем, братцы, – вздохнул Григорий Сумбу-лов. – И у меня та же поруха. Почитай, половина мужиков из поместья на патриаршие да боярские земли разбежались. Бояре-беломестцы 84 вконец обнаглели. Пришлют в деревеньку своего человека и прельщают крестьян. Гришка-де у вас человечишко худородный, поместьишко у него скудное. Ступайте-ка в заклад на белые, без царевых податей, земли к родовитому боярину. Он вам доброй земли пожалует, кормить и поить будет вволю. Вот и бегут крестьяне к сильным людям. А кинься на розыски – и толку мало. Либо запрячут мужиков в своей вотчине, либо совсем тебя не пустят. Сунулся я было к князю Черкасскому, а он на меня псов натравил да оруж-ных людей навстречу выслал. Еле живым ушел. Снарядил гонца к царю с челобитной – и тут прок невелик. Перед Москвой гонца перехватили, грамоту отобрали и батогами избили. И к самому царю теперь не пробиться: он все по храмам да святым обителям ходит, затворником стал. Одна надежда на боярина Бориса. Родовитых он крепко недолюбливает.

– Ты бы потише, Григорий Федорович. Остерегись, вон как целовальник глазами зыркает, – молвил Пашков, понизив голос.

– Нету мочи, Истома. Горит на душе. Ведь, когда татарин на Москву пойдет, мы его грудью встречать будем. На дворянстве Русь держится. Отчего царь о нас забывает и плохо печется?

– На днях смоленские и тверские дворяне челобитную государю подали. В грамоте той просили царя, чтобы заповедные лета навсегда закрепить, – сказал Прокофий Ляпунов.

– Без того нам не жить. Мужик должен навечно к нашим землям приписан. Навечно! – громко повторил Григорий Сумбулов, ударив кулаком по столу.

Друзья согласно закивали головами.

За соседним столом отчаянно переругивались двое дворян:

– Ты в моих озерах рыбу ловишь! На святого Иова-горошпика твоих воровских людишек мои крестьяне поймали. Это што? – кричал дородный, ушастый дворянин, язвительно посматривая на соседа.

– Сам ты вор! – ответил второй, маленький и розовощекий помещик. – Лесок у меня под боком тащишь и хоромишки свои достраиваешь!

– Поклеп! Врешь, пес пучеглазый! – взвизгнул ушастый.

– Сам пес! – выкрикнул розовощекий и дернул соседа за бороду.

– А-а-а! – больно взвыл ушастый и, поднявшись на ног и, выхватил из-за пояса пистоль.

– А ну гсть, дьяволы! – зычно выкрикнул вдруг Митрий Капуста, соскочив с лавки и разбойно тряхнув черными кудрями. В мутном свете горящих факелов блеснула сабля и тяжело опустилась на стол между заспорившими дворянами. Дубовый стол развалился надвое.

Рассорившиеся дворяне оторопело заморгали глазами, присмирели. Отовсюду повернулись к Капусте захмелевшие головы. Восхищенно загалдели:

– Крепко вдарил, друже!

– Тебе, Митрий, воеводой быть!

После сытной трапезы Якушка дозволил ратным людям часика два соснуть в подклете.

Когда княжий челядинец поднялся в терем, Болотников подошел к Афоне. Бобыль скинул лапти, размотал онучи и, блаженно покряхтывая, развалился на куче соломы.

– После трудов праведных и соснуть не грех. Ложись, Иванка.

– Днем попусту валяться не привык. Айда лучше на Красную. Сегодня пятница – день базарный.

Шмоток зевнул, потянулся и повернулся на бок.

– Спать долго – жить с долгом. Поднимайся, Афоня.

Шмоток, услышав поговорку, обернулся к Болотникову, рассмеялся:

– Люблю всякую премудрость. Я тебе по этому поводу другую побасенку скажу…

– Потом, потом, Афоня. Вставай. Может, деда Терентия на торгу встретим.

– Вот то верно, парень. Старика навестить надо. Не преставился ли наш рукоделец? – согласился бобыль и принялся мотать на босые ноги онучи.

На Красной площади, несмотря на недавний пожар, шумно и многолюдно. От самого плавучего москворецкого моста 85 через всю площадь, пересекая Зарядье, Варварку, Ильинку и Никольскую, протянулись торговые ряды. Тысячи лавок, палаток, шалашей и печур.

Отовсюду слышны бойкие, озорные выкрики.

Продают все – купцы и ремесленники, стрельцы и монахи, крестьяне, приехавшие из деревенек на торги. Взахлеб расхваливают свой товар и назойливо суют его в руки покупателей.