Вдруг, сбоку обрисовалась вполне приличная с виду дверь. Железная, конечно, но не запущенная до ржи. И замка на ней не висело. Против кого? Чужие здесь не ходят.

Петли, конечно же, скрипнули. Не настолько уж работники метрополитена опустились, чтобы смазывать удаленные от основных маршрутов двери. А внутри горел достаточносильный свет.

Иван, отчаянно заморгав, не торопился войти — глаза привыкли к темноте, поэтому приходилось выдерживать паузу, чтоб не ввалиться внутрь слепым кутенком.

— Кто там? — донесся из помещения испуганный мужской- голос.

Хотелось, конечно, ответить: «Это ты — там, а мы — здесь», но не до шуток. Как с таможенниками, погранцами и прочими ментами — забыть, что такое чувство юмора.

— Путевой обходчик метрополитена, — ответил Иван. — Васька, ты, что ли, сидишь?

Ему не ответили, но и шагов, даже самых осторожных различить было нельзя. Или тот, кто прячется в комнате, весит, как пушинка, или — не предпринял никакой попытки приблизиться к открытой двери.

Иван на всякий случай резко промелькнул на фоне темноты, преодолев одним прыжком освещенный участок. Если бы его ждали с оружием, непременно бы выстрелили. Не спецназовец же там засел.

Глаза, наконец, обрели способность нормально видеть, и он вошел внутрь, готовый при первом же подозрении на агрессию вскинуть свой арбалет. У видавшего виды стола сидел крупный мужик с крайне беспомощным видом. Он вроде бы даже не очень отдавал отчет происходящему. Напротив него стояли мутные стаканы, кое-где с остатками засохшей заварки и даже маленький литровый электрический чайник марки «Витёк».

— Ого, — порадовался Иван. — Чайком не угостите? — Двести рублей, — ответил тот, даже не глядя на- него.

— Крутой ценник, — удивился диггер. — Ладно, я уж- как-нибудь обойдусь простой водичкой.

— Не, ну ты посмотри! — сказал, вдруг, ни к кому не- обращаясь, мужик. — Как кинули! Все забрали — ничего не оставили. И не выйти отсюда!

— Почему не выйти? — Так там на выходе этих мешков полно. Лежат, караулят. — Бесцветные. Эти самые опасные. Те, что коричневые, просто валяются. Не прыгают.

Иван оглядел помещение, но ничего полезного не обнаружил. Бытовка, заросшая производственной грязью. Кривые табуретки и стол — вот и все богатство. Рабочая необходимость рабочей бригады.

— Сам-то кто? — спросил он, обращаясь к незнакомому- мужику. Почему-то явное чувство антипатии преобладало над сочувствием и состраданием. Было очевидно, человек попал в беду, плохо ему и неспокойно. Но утешать и, тем более, предлагать помощь не хотелось.

— А тебе что за дело? — тот опять уставился перед собой. — Только остановился, вещи вытащил из багажника. Знал бы, что такая гадина попадется — уехал бы сразу же. Заплатила, тварь, не торгуясь. Чем там брызнула? Или укол какой? Все пропало. Стоял у машины — и вот уже в подземелье. И мешки шевелятся. Не, ну ты посмотри, как кинули?

— Так ты таксист что ли? — понял, наконец-то, Иван. — Таксист, — согласился мужик. — Был. Где теперь моя- машина? Кинула, тварь. Из Москвы шмыгнет — и ищи потом. И ведь ни один мент заявление не примет. Придется платить. Да, здесь тридцаткой не отделаться.

Ваня никогда не любил таксистов. Подлая и наглая когорта бездельников, спекулирующая наличием автомобильных прав. Их цель всегда была и всегда будет — нажива. Заработки любой ценой. Моральных норм никаких. Надо перевезти деньги от престарелой бабушки, все ее накопление за жизнь, все ее «гробовые» деньги — с превеликой радостью. На чувствах старого человека решили нагреться нелюди, позвонили, что сын (дочь, внук, внучка) попал в милицию и та, неподкупная и честная, теперь требует сто пятьдесят тысяч, чтобы «отмазать» от тюрьмы. Принимает таксист деньги от шатающейся, дрожащей и плачущей бабульки и преспокойно уходит. За десять тысяч комиссионных отправляет оставшуюся сумму куда-нибудь в Анапу банковским переводом и ни о чем не беспокоится. Какая, нахрен, совесть? Деньги! Взорвали чурки людей в поезде или аэропорту — таксисты тут как тут. За «сто счетчиков» вывезут к ближайшей станции метро или в окрестности. Горе у вас? А нам по барабану. Заплатишь — помогу. Нет денег — подыхай. У аэропортов и вокзалов, у гостиниц и ночных клубов рубят «капусту» пузатые дядьки с ноликами вместо глаз. Какое государство — такое и такси. Но разве не бывает исключений? Разве нет честных, работающих за счетчик, не общающихся с бандитами, не наживающихся на горе? Есть, но Иван таких не встречал. Это исключения, которые только подтверждают правило. Таксист, как и мент — это образ жизни.

— Так что же ты сидишь тут, в стенку смотришь? Иди к- метро, там нет твоих «мешков», — предложил Ваня. — Москва, знаешь ли, слезам не верит.

— А ты мне заплатишь? — ответил тот, резко подымаясь. — Глаза его, тем не менее, оставались какими-то бешеными.

— Заплачу, заплачу, — ответил Иван, на всякий случай- отодвигаясь подальше и подымая свой арбалет.

— Не, ну ты посмотри, как кинули! — сказал мужик и вышел- из бытовки. Он двинулся в правильном направлении, по своим следам, наверно.

Иван на некотором расстоянии двинулся следом. Вдруг, таксист, закричал, как резаный: «Мешки! Мешки! Опять кинули!» и заметался из стороны в сторону, как заяц в лучах фар. Что-то сейчас же сбило его с ног, Ваня с арбалетом бросился на помощь.

Это что-то действительно напоминало обесцвеченный мешок, деловито и стремительно обволакивающий замершего на земле с выпученными глазами таксиста, как чулок ногу. Пока Иван в некоторой доле смущения пытался придумать, как бы, не повредив мужика, снять с него эту напасть, на него тоже кто-то прыгнул. Он стрельнул, болт легко пронзил летевший мешок и воткнулся в стену. Странная тварь сморщилась, как резиновый матрас, проткнутый гвоздем, и опала вниз. Ваня сразу же вытащил верный альпеншток и, примерившись, несколько раз ударил поглотивший мужика мешок, стараясь попасть в районе ступней человека. Из образовавшихся дырок вытекла некая желто-коричневая жижа, а сама тварь, похоже на то, не перенесла вентиляции в своем теле и испустила дух. Иван хотел, было, уже вызволять таксиста, как бросил взгляд на молоток: в местах соприкосновения с жижей дерево рукояти почернело, словно обуглилось.