— Итак? — спросила она. — Ах, да, — ответил Макс. — Полковник Макс. — Отдел по- борьбе с туалетным утенком.

— Это как? — удивилась Саша. — А китель с погонами, что — с чужого тела сняли?

— Вы об этом? — он, оттопырив нижнюю губу, поочередно- посмотрел на свои погоны и махнул рукой. — Да хоть генерал. Роли чины и звания теперь, как мне кажется, не играют. Рапорт об увольнении написал сегодняшним числом.

— Правда? — поинтересовалась Саша. — Вообще-то — нет. В принципе — неважно. Сдается мне, с- сегодняшнего дня многие институты прежнего государственного устройства прекратили существование. По причине неизвестного аномального стихийного явления. Борьба с терроризмом по усиленной программе, опять же — террор, только на государственном уровне. Катаклизмы — лучший способ заявить о себе любым силовым структурам. Вот они и будут друг у друга кость будущего превосходства рвать. Менты всех пошибов: и милиционеры, и МЧС, и налоговая, и таможня, и, будьте уверены, частные армии, прикрытые так называемыми «охранными конторами». Все, как один, встанут на защиту интересов государства. От кого защищать, спросите вы? Да от людей, которые в большинстве своем об участи своей и не подозревают. Сидят себе, починяют примус, врываются молодчики в камуфляже — и к стенке всех подряд. Лучше перестараться, чем недостараться. Революционный террор так и делался в свое время Вовой Лениным со своей бандой. Чем сейчас лучше?

Саша с удивлением слушала усталые рассуждения человека в форме. Не вязались они, как ни было то странно, именно с мундиром.

— Так вы не собираетесь меня арестовывать? — спросила- она.

Макс впервые поднял голову и с интересом взглянул на свою собеседницу.

— Собираюсь, конечно же, — сказал он. — Сейчас, только- штаны подтяну — и сразу за аресты возьмусь. Меня хлебом не корми — дай только арестовать кого-нибудь. Без лишнего фанатизма. Давай, раз уж такое дело, на-ты перейдем. Предлагаю коньяку по пятьдесят грамм. Мозги вправить. Ведь нам еще думать, как из этого положения выкручиваться. Поди, там внизу уже оружие вовсю раздают.

— Да тебе-то что выкручиваться? Ты же свой! — она легко- перешла на другой уровень общения.

— То есть, коньяку не будешь? — Саша присела на краешек стола и поболтала ногами.

— Буду. — Ну только тогда ты больше не дерись. Не то я поменяю- свое мнение по поводу ареста.

Макс налил в два фужера коньяк, понюхал незамысловатые «николашки» на блюдечке и широким жестом обвел стол:

— Милости прошу к нашему шалашу. Лимон, вроде ничем- подозрительным не пахнет. Хорошо, догадался в свое время накрыть, не то пылью бы подпортились. Это я про лимоны. Ко мне тут друг должен был прийти, да, подозреваю, появились у него теперь другие дела. Будем думать.

Саша пригубила свой фужер и внезапно вспомнила про убитую женщину в коридоре.

— Несколько минут назад ваш коллега без всякого смущения- забил до смерти женщину, вся вина которой была только в том, что она оказалась не в том месте и не в то время. Ученая-кельтолог очутилась здесь, хотя до этого была в Париже, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Макс сочувственно кивнул головой: он не мог никак реагировать на некоторые вещи, творящиеся в стенах этого, да и прочих других — аналогичных, заведениях.

— Позвольте, — внезапно осознал он. — Как это — в- Париже?

— Вот так, — чуть наклонила свободную от бокала ладонь- Саша. Успев ознакомиться с противопожарными табличками в коридоре, она отдавала себе отчет, в каком городеоказалась. — Я же тоже к вашему Смоленску никакого отношения не имею.

— А к чему ты имеешь отношение? — задал совершенно глупый- вопрос Макс.

— Я из Питера. Но была до того момента, как оказалась на- вашем милицейском столе, под Выборгом. Такие вот коллизии.

— Эх, блин! — Макс сокрушенно взмахнул руками. — А я тут- такую теорию придумал, объясняющую нынешние события. Все так складно, все так разумно. И про пыль эту. И про магнитную бурю. Только вот, как вы тут, дети разных народов, материализовались — ума не приложу. Данный фактик заставляет меня думать об ущербности, как ученого-теоретика.

Макс настолько разочаровался, что даже отложил свой недопитый бокал.

— Ну и что тогда мы имеем в наличии? — спросил он, — конкретно ни к кому не обращаясь.

С улицы опять раздались крики, причем двух различных тональностей. Одни — торжествующие вопли, как у радикальных футбольных болельщиков из Кавказа, чувствующих за спиной поддержку далеких гор и близких денег. Но самое важное — пятикратное численное преимущество над оппонентами. Другие — отчаянные крики задавленной толпы Ходынского поля: за что, почему я?

Макс выглянул в окно: разномастно одетые менты, кто в уличной форме, кто в бронежилете, некоторые даже в касках и со щитами исступленно били дубинками прохожих, которые метались затравленными зайцами по улице Дзержинского.

— Чего это так разухарились-то? — кивнул он на улицу.

— Ничего толком, конечно, я объяснить не могу. Но вот по- роду своей деятельности знаю, что было предзнаменование о так называемом «конце света». Как бы скептично к этому можно было не относиться, но реалии таковы: сначала пропала радуга, теперь пропали мы. Никак иначе объяснить творящееся невозможно. Хаос — он и есть хаос. Для кого это состояние естественное, тот и будет всеми силами его усугублять. Почему? Да потому что разрушать всегда легче, чем созидать. Посмотри на улицу, разве видишь ты там созидателей? Я не про несчастных прохожих говорю, — Саша говорила, как преподаватель, разъясняющая теорему Кромеккера-Копеллера: еще несколько логических реверансов — и она сама ее поймет.