В сарае все имущество, вроде бы, было на своих местах. Железный хлам в углу, обрезки старых и бесполезных досок под стропилами, кипы покореженных журналов «Приусадебное хозяйство» у верстака, мешок с поблекшими детскими игрушками у входа, а также разложенные по полкам и антресолям инструменты, канистры и запчасти. Металлоискатель сойдет с ума. Пол залит цементом без намека на потайную дверцу, стены тоже очень правдоподобны. То есть — нету схрона. Разве что в верстаке. Однако все ящики и дверцы делают возможные прятки достаточно прозрачными, если их открыть или вытащить. Под поверхностью рабочего стола те же самые толстые доски, что и сверху — расположение щелей, сучков и прочее. Бен даже прощупал каждую доску, присев на корточки и одновременно ведя обеими руками сверху и снизу. Было неудобно, поэтому он, как человек цивилизованный, призвал себе в помощь луч света. Посветил фонарем в самую широкую щель и посмотрел снизу. Свет должен был пройти насквозь, раз доска та же самая.Но этого не произошло. Тогда актер с помощью гвоздя попробовал расширить облюбованную щель и повторил свой опыт. Луч не пробивался. Это было подозрительно. Разобрать доски оказалось проще простого: один единственный саморез, выкрученный без особых усилий, позволил вытащить все верхние составляющие верстака. Теперь сделалосьпонятно, почему оптический эксперимент не удался. Между двумя слоями досок было пространство, наполненное деталями пулемета. Сложнее было собрать оружие, не хватало навыков, но Бен и с этим справился.

В итоге у них имелся вполне работоспособный пулемет времен второй мировой войны. «Дегтярев», как сказал Гоша, хотя никаких опознавательных знаков и клейм найти не смогли.

— Дуло в приличном состоянии, — добавил знаток. — Длинными очередями не стреляли. Значит, на наш век хватит.

Шура и Стиллер только пожали плечами.

К вечеру подготовка была завершена, Гоша забрался с автоматом наверх, чтоб контролировать дороги, Шура залег с РПД на устроенном постаменте в направлении леса. Ну, а американец вызвался ассистировать обоим бойцам: подносить патроны, оттаскивать раненных, подбадривать добрым иностранным словом «fuck».

Бабуины пока никак себя не обозначали, поэтому появилась возможность побеседовать. И эту возможность предоставили совсем незнакомому Гоше.

Он оказался учителем физики с севера. Где-то в городе Мончегорске осталась его школа, с которой он расстался прямо посреди урока. Без особых сожалений, вообще-то. Надоело перед нигилистами распинаться. Если бы не эта мгновенная переброска в лес под Питер, уволился бы по собственному желанию. Дважды заработанная премия Сороса не привила любовь к педагогике. Ушел бы в никуда, как уже не раз делал.

Рациональный американец не понял подобных стремлений.

— Как же так? — сказал он. — Если добился каких-то- определенных высот в ремесле, зачем же его бросать?

— Да смысла никакого, — через толмача-Суслова- ответствовал Гоша. — Чтобы быть настоящим педагогом, нужно любить своих учеников, а не просто ставить им оценки. Учителя — это первые люди, которые могут сломать человеку судьбу. Я своих школьников к недавнему времени уже ненавидел. А коллег — презирал. Банда мещан. Сенеку цитируют, а того не знают, что этот римский «супербог» той поры был самым богатым человеком в империи, ростовщиком и олигархом. Числился учителем и философом. Воспитал Нерона.

Гоша был даже в некотором роде доволен случившейся в мире развязкой. После золотой медали, полученной в школе, он никуда не пошел поступать. Ждал озарения, пока не дождался. На второй год в престижный институт не приняли, зато приняли в армию. Правда, вопреки всякому желанию. Потом был еще один вуз, тоже брошенный. Диплом о высшемобразовании, правда, в совсем провинциальном городе. И дальше деваться некуда, никаких желаний, никаких приглашений. Поиски себя, единственного, закончились потерей семьи: развод в воспитательных целях сделался, вдруг, реальным.

Раздавшийся непонятно откуда клекот прервал их рассуждения. Хотя было еще не совсем темно, но фонари по всем сторонам уже горели, однако звери не торопились выйти в зону видимости. Они занимались своими обезьяньими делами, ходили взад-вперед и о чем-то переговаривались.

Вдруг, одна из тварей очутилась прямо перед входной калиткой. Как она сумела проскользнуть незамеченной — непонятно. Или проползла только ей одной известным подземным ходом, или иным волшебным способом, но, освещенная со всех сторон, она поднялась на задние лапы. Животное было грозным и нисколько не походило на дружелюбное создание. Размерами с самого крупного белого медведя, с саблевидными клыками, оно развело в стороны свои передние конечности, выказав самые широкие объятия, какие только можно было себе представить. Люди, однако, не поспешили с ответными, Гоша, так как сектор был его, выпустил короткую очередь из предоставленного ему во временное пользование автомата. Все три пули попали в широкую грудь существа и там застряли, не причинив тому видимого беспокойства. Обезьяна только почесалась, сделав очень недоумевающую морду.

— В голову ее! — проскрипел Стиллер. — Его сдавленный шепот словно явился сигналом, чтобы и у Шуры с глаз исчезла пелена. К своему ужасу он обнаружил сразу трех обезьян, спокойно дефилирующих уже в непосредственной близости от сарая. Курок добротного советского пулемета имел совсем мало свободного хода, пули трассами очертили пунктир к телу ближайшего существа, перекинувшись в тот же миг на голову среднего. Оно единственное стояло на всех четырех лапах, остальные в этот миг показывали размеры пойманных на рыбалке рыб.

После этого все очень удивились. Шура даже прекратил стрелять, потому что голова средней обезьяны взорвалась изнутри, и та, закачавшись, рухнула на спину. Ее соседки в недоумении даже попробовали расшевелить завалившееся тело: вставай, братан, пошли на ужин. Первая из троицы, словившая очередь, при этом как-то кокетливо держаласебя за грудь, словно прикрываясь.

— Мочи козлов! — заорал Шура и срезал новой очередью- обеих обезьян: у одной оторвалась передняя лапа, другая поймала пули между ушей. Сразу же почти у сарая материализовались еще две твари. Их возмущенный клекот зашевелил волосы на головах у людей. Но они не бросились на амбразуру, так как не имели понятий о патриотизме, а пошли к своим соплеменникам. Одна подняла оторванную конечность и постаралась вернуть ту своей хозяйке. Шура сравнил жест с дарением цветов, самым циничным образом прошив трассами обеих тварей. Оставшаяся невредимой даже лапу свою протянула в направлении светящихся пулек, и ее пальцы разлетелись по сторонам, обретя независимость от тела.