Алене хотелось поскорее поделиться своей радостью с Дороховыми. Поправив легкую вязаную косынку на плечах, она шагнула к двери.

— Что ж теперь, к Левке поскачешь? — глухо, как больной, спросил Нефед Мироныч.

— Просто выйду за него замуж — и все, — твердо ответила Алена.

— За Левку? — воскликнула бабка.

— За Левку.

— Так, — упавшим голосом, как старая сорока, проронила бабка. — Дожились, бог дал. Да где ж это видано, штоб дочка с отцом так гутарила? Тьфу, пропасти на вас нет, на деточек таких!

Нефед Мироныч сделал наконец цыгарку. Дарья Ивановна с готовностью подсунула ему зажженную в печке лучинку, и он закурил и закашлялся.

— Идите в землянку, мамаша. Это не ваше дело, — неожиданно сказал он.

На черном, маленьком, исписанном морщинами, лице бабки отразилось величайшее изумление. Темные запавшие глаза ее заблестели и зло уставились на сына.

— Идите, идите по своим делам, мамаша, — повторил Нефед Мироныч.

Бабка хлопнула дверью, а Нефед Мироныч пыхнул цыгаркой и, держась рукой за поясницу, примирительно сказал Алене:

— Вот я какую речь поведу с тобой, дочка. Гавриленковым я откажу, бог с тобой. Но за Левку отдавать тебя не согласный. Как знаешь, а он нам не пара. Отец твой и брат — первые люди в станице и лучшего зятя достойные. Так-то. А к Яшке езжай, проведай его и пособи ему. Да, может, и я поеду, гляну, куда он капитал определил. Ох, спина моя!

— Может, отрубей напарить, Мироныч? Житненьких, — с готовностью предложила Дарья Ивановна, а на уме у самой было: «Господи, хоть бы не переменился! Может, кончатся все эти муки».

— Напарь летошних, они помогают. Ох, на колотья берет! — опять застонал Нефед Мироныч. — Постели мне, мать, я полежу.

Алена скрылась в другой половине дома. Из груди ее вырвался вздох облегчения. Она поняла, что требуется очень немногое, чтобы отец сдался. Но без Яшки тут не обойтись. Она быстро написала телеграмму, села верхом на коня и поскакала на станцию Донецкая, на телеграф.

В ночь, когда от Яшки пришла депеша, в доме Загорулькиных было радостное смятение. Жарили гусей, пекли сдобу, качали мед. Нефед Мироныч откопал в сарае многолетнее вино, помыл бутылки и все торопил Дарью Ивановну и наказывал:

— Гляди, яблок в гусей не забудь положить. Да чтоб не пригорели, смотри. В тесто масла больше клади, сахару, ванили кинь для духу.

Утром он запряг в линейку пару чистокровных дончаков и поехал на станцию.

В хуторе все уже знали о скором приезде Яшки, и хуторяне, встречаясь с Загорулькиным, спрашивали:

— За сынком покатил, Мироныч?

— За сыном! Едет! — приподнято отвечал Нефед Мироныч.

Приехал он на станцию за час до прихода поезда, и у него оказалось довольно времени, чтобы собраться с мыслями. В тени под липами он разнуздал лошадей, набросил на них торбы с овсом и, усевшись на ступеньку линейки, задумался.

«Так, едет сын. А с чем едет? Какие речи приготовил отцу?» — размышлял Нефед Мироныч, подперев голову руками. И чем больше он думал о встрече с Яшкой, тем больше хмурилось его розовое, полное лицо. Почему-то вспомнилась драка с Яшкой в степи у дороховской пшеницы, потом на спасов день — дома, окрик Яшки на вечеринке при атамане, ссоры с ним из-за ветряка, книжек, из-за лавки. И Нефед Мироныч прослезился: «Эх, так поступать с отцом. Батька-то я тебе родной. Неужели сердце у тебя — что камень черный, и нету у тебя жалости и любви к родителю? Эх, сынок, сынок!»

Долго сидел он так в горьком раздумье. Потом кулаком вытер глаза, прошептал:

— Старость! Старею, оттого и слезу не держу.

Но когда Нефед Мироныч увидел сына, он сразу повеселел. Перед ним стоял не хуторской парень, каким он мысленно все еще представлял себе Яшку, а хорошо одетый молодой купец.

Яшка пожал руку отцу, слегка похлопал его по плечу и сказал, будто они десять лет не видались:

— А вы все такой же, батя.

— Знамо дело, такой, сынок. А какому ж мне быть? Зато ты переменился, — ответил Нефед Мироныч и повел сына к линейке, рассматривая его со всех сторон.

По пути в хутор Нефед Мироныч начал свои расспросы:

— Ну, как оно там дела, сынок? Чем хорошим промышляешь?

Яшке не хотелось выкладывать все сразу, и он ответил:

— Хлеб сею, дом ставлю. Ну, и еще кое-что делаю.

— И много посеял? Я, бог дал, двести десятин в этом году засеял, — не без гордости заявил Нефед Мироныч.

Яшка усмехнулся, достал серебряный портсигар. Нефед Мироныч недовольно посмотрел на портсигар, на толстые папиросы и с легким укором сказал:

— Куришь, значится, такие?