— Не совсем, — задумчиво проговорил Яшка. — Мужик мимоходом может задеть и меня, а это мне не может нравиться. Впрочем, своей земли у меня нет.

«Что, под этим соусом не кушаешь, господин помещик? — мысленно позлорадствовал Овсянников. — Понятно, куда ты гнешь».

А Яшка подумал: «Не на того напал, господин учитель, я тебя вижу насквозь».

— Давайте продолжать, Яков Нефедович, — снова учительским тоном заговорил Овсянников. — Итак, прошлый раз, — поглаживая шевелюру и закрыв глаза вспоминал он, — я остановился на том, как объясняет явления природы и общественной жизни немецкая идеалистическая философия.

Яшка досадливо поморщился: «Ну, сядет теперь на свою философию, а она нужна мне, как корове — седло».

— Господин Овсянников, — серьезно обратился он к своему учителю, — вот вы уже объяснили мне и рабовладельческий строй Рима, и феодальный строй, и капиталистический в разных странах. Все по тем книгам, что вы изучали. А свое мнение вы имеете, ну, скажем, о нынешнем строе в России?

Овсянников был озадачен. Видимо, он неосторожно говорил с Яшкой. Но что ему ответить? Ведь Загорулькин — крупный коннозаводчик, и одного его слова властям достаточно, чтобы он, Овсянников, оказался за решеткой. Но Яшка поставил вопрос в упор, и увильнуть от ответа — значило бы струсить. «А, черт, он хочет поймать меня на том, что я трус? Ну, уж дудки!» — с досадой подумал Овсянников и твердо ответил:

— Да, Яков Нефедович, я имею свою точку зрения на существующий порядок вещей и, если вам это интересно, могу изложить ее. Я знаю, что нахожусь не в охранке.

— К этому почтенному учреждению я никакого отношения не имею.

— Тем лучше. Так вот: я считаю, что самодержавный строй должен рухнуть, вернее — он будет низвергнут насильственным путем. И низвергнут он будет силами всего общества, в первую очередь крестьян, как главной и наиболее многочисленной социальной группы России. На месте самодержавия должно стать революционное правительство с министрами из народа, вся земля должна быть передана тому, кто ее обрабатывает, крестьянам, а фабрики и заводы рабочим. Частные банки, железные дороги должны стать народной собственностью. Свобода должна быть гарантирована законом для всех, и все должны иметь равные права. Это — цель. Средства народная революция. Такова моя точка зрения. Вы удовлетворены?

Яшка задумался над словами Овсянникова, ища в них то, что его интересовало. «Свобода и равные права для всех — подходящее дело. Землю — крестьянам? Гм… У меня ее нет, но может быть. Об этом надо подумать. Фабрики — рабочим? Мне нет до них никакого дела. Банки — народу? Мне все равно, где получать кредит, лишь бы давали. Министры — из народа? Согласен, но не из всякого народа. Долой самодержавие? Гм… Вовсе долой — это риск, но поприжать хвост дворянам и царю, их радетелю, не мешало бы», — рассуждал он и, решив, что все, о чем говорит Овсянников, не так страшно, ответил:

— Удовлетворен. Люблю людей прямых. Ну, и думаю, что в этом вашем народном государстве такие люди, как Штольц в том романе, будут не на последнем месте? А вот царя скидывать насовсем — это, пожалуй, преждевременно.

— Скажите, — спросил Овсянников, — если бы народ свергнул царя и избрал вас в правительство, на чью сторону вы бы встали?

— Я приветствовал бы народ, — улыбнулся Яшка.

— А если бы мужик захотел отобрать все земли и помещичьи имения?

— Я встал бы на сторону царя.

— Значит, да здравствует все, что мне выгодно?

— Конечно. Все, что полезно деловым людям, хорошо. А откуда оно идет, это полезное, не все ли мне равно?

Овсянников подошел к столу и, взяв из коробки папиросу, невольно задержал взгляд на портрете Оксаны. Яшка перехватил этот взгляд и сочувственно сказал:

— Вы зря думаете, что она порвала с вами из-за меня. Со мной она играет точно так же, как играла и с вами, Виталий Алексеевич. Она никому не хочет принадлежать, но хочет, чтобы все мы принадлежали ей, как игрушки. Когда-нибудь она доиграется.

Овсянников не ожидал такой откровенности, а про себя подумал: «Прямой и смелый, как черт! И именно с таким ты и „доиграешься“, Ксани. В этом помещик из Кундрючевки прав».

Яшке не хотелось заниматься уроком, а у Овсянникова пропала охота беседовать и, простившись, он вышел.

Едва за ним закрылась дверь, как вошел Андрей и передал письмо от Алены. Яшка разорвал конверт, пробежал глазами письмо и нахмурил брови. Алена описывала свою жизнь и мрачных красках и просила его приехать в хутор. «Начинается», — подумал Яшка и с укором сказал Андрею:

— Зря ты упустил такую девку, сестру мою.

Алена нравилась Андрею, но он равнодушно ответил:

— Теперь уж поздно толковать об этом. Они состоят в законном браке.

— Дурак! Законы не про нас писаны. Деньги — вот закон. — Яшка подумал и более спокойно продолжал: — Я еще не знаю, что там у них вышло, но может случиться, что Алену я заберу к себе. Запомни это на всякий случай. Да, — сказал Яшка, как бы вспомнив, — у Чернопятова есть мельница, она заложена и перезаложена. Попробуй перехватить ее.