Через два года старик Чургин пошел на работу совсем больным, а подняли его на-гора мертвым. Немного спустя чахотка унесла в могилу и его жену.

Илюша отправил двух малолетних сестер на родину, к деду, а сам задержался на шахте, в надежде подработать немного денег и вернуться в село, да так и остался здесь. С этого и началась его самостоятельная молодая жизнь. В шахте ему приходилось сносить грубость и подзатыльники от подрядчиков, в казарме не давали отдыхать пьяные гульбища шахтеров. По воскресеньям он, чтобы немного забыться, начал было ходить в церковь, а потом зачастил в библиотеку-читальню. Там было тихо и пусто, никто не мешал читать. Старик-библиотекарь заинтересовался строгим, мечтательным юношей, и вскоре у Чургина под подушкой появились книги о путешествиях, журналы «Нива» и «Вокруг света», которые он читал больше ночью, когда казарма затихала, читал при слабом свете коптилки, до рези в глазах, до тех пор, пока сон не смыкал утомленные веки.

Позднее библиотекарь стал давать Чургину книжки по горному делу, в свободное время охотно беседовал с ним, говорил не только о книгах, но и о политике, о направлении выходивших в Петербурге газет и журналов, а при случае знакомил с местными интеллигентами. Чургину не стало хватать суток, чтобы успеть сделать все, что хотелось.

Но скоро ему прискучили и беседы со стариком-библиотекарем, который начинал повторяться, и неизменные споры интеллигентов о земских делах и благотворительных заведениях. Чургин стал искать приятелей там, где работал. Старые шахтеры обратили на него внимание, учили его своему шахтерскому мастерству. С годами ученик превзошел своих учителей. Молодого Чургина стали зазывать подрядчики, давали сносно заработать, а главное — о нем заговорили на шахте как об одном из самых знающих и понимающих дело шахтеров. Сам хозяин рудника Шухов, познакомившись с умным, хорошо грамотным, непьющим шахтером, начал благоволить к нему, часто беседовал с ним и вскоре назначил его старшим конторским десятником, поручив руководить углублением шахты. Теперь Чургин был уже не прежним скромным Илюшей, занятым своими книжками, а влиятельным у самого хозяина Ильей Гавриловичем, которого побаивались даже подрядчики.

Внешне Чургин ничем не выделялся среди других шахтеров, разве что высоким своим ростом.

Вот он, заложив ногу на ногу и тихо барабаня по столу правой рукой, сидит в хате Дороховых и слушает жалобы Игната Сысоича на неудачи в хозяйстве. Большая голова его слегка откинута к стене, взгляд задумчивых голубых глаз открытый, спокойный, бледное лицо холодно и строго. Видно, много испытал этот человек в жизни, и ему двух твоих слов достаточно, чтобы он уже понял все.

Вот и сейчас, устремив взгляд куда-то мимо Игната Сысоича, он, кажется, и не слушает его, потому что ему давным-давно известно все, о чем говорит тесть, а между тем он не пропускает ни единого слова, не перебивает его и не высказывает своего мнения.

И на работе так: стоит где-нибудь в стороне или лежит в забое и молча слушает, что говорят подрядчики. Врет подрядчик, изворачивается, стараясь оправдаться, а Чургин хоть бы глазом моргнул. Выслушает внимательно, а уж спуску не даст и оштрафует обязательно.

Спорить с ним и убеждать, что он ошибся, ни один подрядчик не решался. Коли Чургин сказал, стало быть сказал так, как надо, и никакая сила не заставит его отступиться и изменить свое решение.

Пока Игнат Сысоич изливал свои жалобы, Марья, скрывшись в другой половине хаты, прихорашивала кровать Настиным тканевым одеялом, которое подарила Оксана, наряжала подушки в наволочки из голубого сатина — подарок старшей дочери. Наведя порядок в горнице, сна и сама оделась в праздничное.

— Да мы успеем еще поговорить, сынок, пойдем-ка глянем на урожай, — услышала она голос Игната Сысоича.

Взяв с угольника под иконами стеклянную лампу, Марья заспешила в переднюю.

Чургин, заслонив собой мерцавший на полочке каганец, поднялся с табурета и протянул руку за фуражкой.

Марья любовно посмотрела на него — высокого, стройного, сильного. Подумала: «Красивый тебе, Марья, достался зять!».

Когда Чургин вышел из хаты, Игнат Сысоич тихо сказал:

— Ну, мать, чтобы все было как на пасху. Пошли Настю до Максимовых, у них арбузы сохранились, сбегай к деду Мухе, он яблочков даст. Леона пошли к Яшке, чтоб меду или вина налил. Словом, ты сама знаешь.

— Да ладно, иди уж там похваляйся, — добродушно усмехнулась Марья. — Авось, лицом в грязь не ударю.

В амбаре Чургин легко взобрался на закром, взглянул вниз, определяя, чего стоит урожай, потом запустил руку в зерно и достал горсть ржи.

— Жито не из отличных, папаша. Думаю, рублей на пять четверть, — сказал он, пошевеливая зерна на ладони.

— Да нет, по пять с полтиной с руками заберут, — убежденно поправил его Игнат Сысоич.

Чургин посмотрел на ячмень и стал судить о его качествах и цене. Игнат Сысоич опять заверил, что купцы дадут не менее как по три с полтиной за четверть, однако тут же начал жаловаться на плохие семена, на суглинистую землю и отсутствие дождей, и выходило, что ячмень был вовсе не удачный. Когда же зять взял на ладонь пшеницу и поднес ее к фонарю, Игнат Сысоич даже дыхание затаил: неужели и пшеница плохая?

— Да-а, — задумчиво произнес Чургин и некоторое время помолчал. — Пшеничка тоже средняя, папаша. Рублей на семь.

— Ну, что ты, сынок! — удивился Игнат Сысоич.

Запустив руку в выступ закрома, он поднес ладонь с зерном к фонарю и продолжал, шевеля его и выбирая наиболее крупные зерна:

— Оно, правда, зернышко не шибко ядреное. Да какому же ему быть еще? Я б за такое восемь целковых с дорогой душой дал.

Посторонний мог бы подумать, что Чургин покупал, а Игнат Сысоич продавал свое добро и, боясь продешевить, наделял его такими качествами, каких оно не имело. Чургин твердил свое, мягко, как бы сочувственно. Игнат Сысоич жаловался на плохие семена, взятые у Загорулькина, и опять получалось так, что зерно не удалось.

Так они ни до чего и не договорились. Про себя Игнат Сысоич удивлялся, как это его зять так ловко определяет качество зерна, когда он видит его лишь в мешках на базаре.

— А это кому приготовили? Или продавать? — спросил Чургин, кивнув головой на завязанные мешки.

— Должок Загорульке, на семена брал. Он же три дает, а четыре требует вернуть, за чистосортность вроде. Видишь, какая она неправильность выходит! А те, — фонарем указал Игнат Сысоич на другие мешки с зерном, — Максимову Фоме отдавать надо, на харчи занимал.