Чургин знал, что Степан живет не лучше Игната Сысоича, по нужде сдает ему землю в аренду, но все же вопросительно посмотрел на тестя, как бы спрашивая: «Как он? Можно с ним разговаривать?».

— Не стесняйся, сынок, говори, — поняв взгляд Чургина, поспешил успокоить его Игнат Сысоич. — Мы с ним хоть и разного звания люди, а болеем, кажись, одними болячками. Так, сосед?

— Раз один пай вдвоем не осилим, стало быть так, — согласился Степан.

Не успел Чургин ответить на вопрос Вострокнутова, как в разговор вступил Ермолаич. Бросив вырезанный кружок жести на верстак, он поднял очки на лоб и наставительно заметил:

— Про нехорошее спрашиваешь, Степан. Вам, казакам, лишь бы рубать, а того не разумеете, что война — это разор для народа. Воспретить ее надо! А ему… «Краснотал порубали от скуки». Небось, пальцы себе от скуки не порубали?

— Вот — человек сном-духом ничего не знает, а он уж целый протокол вычитал, — ответил Степан, окидывая Ермолаича недовольным взглядом. — Не у всех руки по чужим головам чешутся.

Ермолаич усмехнулся.

— Но ты же казак?

— Так что ж из этого? Казак казаку рознь.

Ермолаич умолк. Он знал Степана не первый год, и никак не склонен был равнять его с такими казаками, как Загорулькин или буян Егор Дубов. Но ему непонятно было, почему Степан и от казаков в стороне держится и к мужикам не пристает.

Чургин, наблюдавший за Степаном, видел, что он обиделся, и поправил Ермолаича.

— Вы, конечно, погорячились, Ермолаич. Человек просто шутливо спросил о городских новостях.

— Вот-вот, — обрадовался Степан. — И раз уж начал Ермолаич поносить казачество, я хочу вот о чем спросить у вас. Илья Гаврилыч. Вы человек ученый и должны знать. Скажите, это всегда была такая рознь между казаками и мужиками?

— Это и мне хотелось бы знать, — поддержал его Игнат Сысоич. — А то живем рядом, сеем рядом, а дружбы, согласия промеж нас нет и не было.

Чургин улыбнулся, неторопливо, спокойно заговорил:

— История казачества — это история вольных людей — бунтарей. Не всегда казаки пользовались царскими льготами. Триста лет тому назад их предки были крепостными и холопами у панов, как и мужики. Вы, наверно, слыхали о Пугачеве Емельяне, Разине Степане?

— Еще бы! — оживленно воскликнул Степан. — Первые разбойницкие атаманы.

— Казаки? — хитро сощурившись, спросил Чургин.

— Да и казаки. Так что из того? Казак казаку рознь, я про то и толкую.

— И я про то же хочу сказать. Тут у вас разные Загорулькины называют моего тестя «голытьбой». Так, папаша?

— Так, так, сынок. «Голытьба», «лодырь» — больше у них и слов нет про нашего брата.

— Вот видите. А кто такая эта «голытьба»? Да вот она перед вами! — Чургин указал на Игната Сысоича и Ермолаича. — А Загорулькины толкуют, что она лежит на печке, ничего не делает и делать не хочет. Так вот двести с лишним лет назад такая «голытьба» из казачества, то есть самая бедная, работящая его часть, соединилась вместе с такой же беднотой русской, киргизской, башкирской, восстала против царя, помещиков и всех богатеев и пошла на борьбу за то, чтобы лучше жить. Атаманом этой «голытьбы» и был славный донской казак Емельян Пугачев. За счастье трудового народа — казачьего и неказачьего — сложил он свою голову. И Степан Разин тоже. А вам все время твердят, что Стенька Разин и Емелька Пугачев — разбойники.

— Вот оно как?! — изумился Степан и хотел было еще что-то спросить, да дверь распахнулась, и на пороге показалась Марья.

— Нашли тоже место — у ржавых цыбарок гутарить, — сказала она, улыбаясь. — Пожалуйте в хату, гости дорогие.

Когда сели за стол, Игнат Сысоич наполнил граненые стаканчики водкой, торжественно поднял свой стаканчик и сказал:

— Ну, сынок, гостечки, прополоснем по первости, а там поглядим.

— Дай бог не последнюю, — сказал, беря стаканчик, Степан и, опорожнив его, торопливо поднес хлеб к носу.

Помолчали, с аппетитом закусывая, и опять заговорили о жизни, о том, что волновало, но не находило объяснения. Чургину посыпалось столько вопросов, что он сомневался, хватит ли времени, чтобы обстоятельно ответить на все. Но спрашивали, в сущности, об одном и том же. Почему жизнь не улучшается и даже становится хуже? Почему одному земли дается вволю, а другому — ничего? Будут ли мужики иметь землю, и когда и кто ее даст?

Степану казалось, что у него болит совсем не то, что у Игната Сысоича, у Ермолаича. Он имел и землю и тягло. Но почему жизнь так устроена, что он не может выбиться из нужды? Игнат Сысоич говорил о заносчивости богатых казаков. Вместе ходят в одну церковь, трудятся на одной земле, а между тем говорят, что с мужиками водиться — плохое дело, жениться на их дочерях — позор. Почему так говорят и разъединяют людей? Ермолаич клял порядки в России и на Дону и доказывал, что нигде трудовому мужику жизни нет.

— Да-а, — задумчиво протянул Степан, — значит, повсеместно оно одинаково приходится человеку.

— А это не всякому человеку, — возразил Чургин. — Вот Загорулькин землю у других за гроши скупает, а вы и свой пай не можете одолеть, моему тестю половину сдаете. Значит, вы не такой человек, как он. У вас сколько тягла?

— Конь да бычок, — глухо ответил Степан и стал крутить цыгарку.

— Закуривайте папиросу, — подал ему Чургин портсигар. — Вот видите: у вас конь с бычком, а у Загорулькина табун лошадей да гурт скотины, не говоря уже о машине. Ровня вы ему?