— Тоже под проценты давал?

— Нет, спасибо ему. Друг мой был когда-то, однокашник… Богатеть стал, и дружба маленько расстроилась.

Осмотрев зерно, они направились в хлев взглянуть на поросят. Из землянки послышался резкий металлический стук.

— Кто это стучит? — насторожился Чургин. — Не Ермолаич ли?

— А то кто ж! Зарабатывает все, цыбарки да тазы бабам починяет. Ты спроси у него, как он с Загорулькой дрался! — Игнат Сысоич понизил голос и тихо продолжал: — Бунт учинил на току с работниками. Старого связали и отлупили так, что с неделю отлеживался. О-о, ты с Ермолаичем не шути, сынок, его голыми руками не возьмешь, даром что он невзрачный такой.

Игнат Сысоич, нагибаясь, влез в свинарник. Там, пригревшись возле матери, в углу лежало восемь белых поросят. Он поймал одного за ногу.

— Это тоже в урожай клади. Восемь штук. Считай по целковому — четверть доброй пшеницы, — докладывал он, выходя из свинарника на корточках.

Чургин взял поросенка, но тот так отчаянно визжал и работал ногами, что пришлось опустить его на землю. Отбежав к беспокойно хрюкающей матери, он оглянулся, насторожась и опасаясь, как бы его не схватили опять, и смешался с остальными.

Побыв в конюшне, Игнат Сысоич повел Чургина к Ермолаичу, по пути рассказывая:

— Признаться, сынок, я обещался, что Оксана поговорит с окружным атаманом, мол, чтоб в хуторские атаманы выбрали его, Нефадея. Он корову-цименталку за нашу хворую отдал. А я посовестился прописать Оксане. Ну, окружному атаману, должно, позолотил руку Калина, и его опять избрали. Нефадей на меня взъелся страсть! Забрал свою цименталку, а мою никак не хотел вернуть. Спасибо, Яшка вмешался и самолично привел корову.

— Это тот кавалер, что за Оксаной увивается? Она рассказывала мне о нем. Самостоятельный парень?

— О! Это ухо от старой лоханки, даром что молодой. Вот зайдем к Ермолаичу. Дьявол ей, корове этой, я на нее недовольный, — сказал Игнат Сысоич, отворачиваясь от стойла и направляясь к землянке.

Чургин, входя, наклонился и все же коснулся головой притолоки.

— Не ушибся? Придется все постройки подымать на аршин. Мать — как верба, сын и того выше, и зять такой попался, — шутил Игнат Сысоич.

Ермолаич, сгорбившись, сидел на скамейке, большими ножницами вырезал из жести кружок донышка. Возле него лежали ведра, тазы, цыбарки; некоторые, окрашенные суриком, стояли вверх дном, сушились.

На табурете мерцал каганец.

— Неужели такое срочное дело, что обязательно надо впотьмах делать?

Ермолаич снял очки, заулыбался.

— Никак Гаврилыч? Ну, доброго здоровья. В потемках, говоришь? А сам в светлом работаешь, в шахте-то? Вся Русь, брат, в потемках живет.

Чургин сел на скамейку; доставая из кармана кожаный портсигар, заметил:

— Ничего, когда-нибудь посветлеет. Закуривайте, — предложил он.

Игнат Сысоич двумя пальцами осторожно вытянул папиросу из портсигара, покрутил ее в руках и закурил.

Ермолаич взял быстро, словно каждый день курил папиросы, наклонился к огню и, выпустив струей дым, сказал:

— Посветлеет, говоришь? Не верю.

— А в домовых веришь?

— В домовых не верю, брехня.

— А в Загорулькиных?

— В этих как же не поверишь, ежели видишь их повсеместно? Попробуй не поверь, так они живо распытаются с тобой — какой ты есть и откуда родом.

Чургин улыбнулся, напомнил ему о токе Загорулькиных, и Ермолаич нахмурил свои выцветшие от солнца брови.

— Думали столковаться с Яшкой. Двугривенный накинул, вроде ладно договорились. Да выдумал он какой-то подвох. Скосишь десятину — получи девять гривен, нет — по семь гривен десятину считает, как и было. Ну, я-то скошу и поболе десятины, а другой — три четверти. Так и разбил людей надвое и все дело испортил, паршивец. Я же думал, Яшка вроде славный парень, а оно вишь как получилось! Надо было и этого вязать.

В землянку вошел казак Степан Вострокнутов, что жил по соседству, несмело поздоровался.

— A-а, да тут никак с гостями? Доброго здоровьица!

Степан был человеком тихим, молчаливым, ничем внимания на себя не обращал, и лишь на коне и в форме он преображался; на джигитовках у него не было соперников. Поздоровавшись с Чургиным, он присел на скамейку, спросил:

— Ну, как оно дела там, за нашими воротами, Гаврилыч? Тут наши казаки на войну собираются, весь краснотал порубали от скуки. Ничего там не слыхать?