— Сам Гаврилыч препоручил!

Поймав на себе любопытные взгляды, Леон отошел и сел в сторонке. Возле него, без рубашки, неудобно стоя на коленях, рабочий молотком вбивал в кровлю стальной ломик. Порода сыпалась ему на голову, на спину, но он не обращал на это никакого внимания и продолжал дырявить камень для динамитных бурок. По черной костистой спине его дорожками катился пот, поблескивая на свету лампы.

В самом конце штрека лежал на боку другой рабочий и подрубал пласт, выравнивая штрек. Мельчайшие кусочки антрацита фейерверком разлетались в стороны, били по лицу, но он только жмурил глаза и еще злее клевал обушком антрацитную ленту.

Глухо перестукивались обушки в уступах.

Леон наблюдал за шахтерами-проходчиками и вспоминал хуторских богатеев, разодетых городских господ в лакированных фаэтонах, постановление атамана. Почему так несправедливо устроена жизнь? Кто разделил людей на богатых и бедных, на счастливых и обездоленных и дал одному белый хлеб, а другому — черный? Почему судьба опекает не всех одинаково, кормит по-разному, жалеет по выбору?

Неожиданно Леон почувствовал, как в висках его застучало молоточками и стало душно. Он расстегнул ворот рубашки, несколько раз глубоко вздохнул, но в легких ощущалась пустота. Работавший в конце штрека человек вдруг перестал рубать и положил голову на штыб.

Дядя Василь поднял шум:

— Проходчик, кажись, задохнулся.

Шахтера выволокли из кутка, сбрызнули ему лицо водой, а спустя несколько минут он вновь взялся за обушок.

Выслушав наставление дяди Василя, Леон взял в руки пилу, деловито осмотрел ее и по меткам крепильщиков принялся отпиливать концы толстых дубовых бревен, готовя крепь.

После ухода Леона с хутора жизнь в Кундрючевке вошла в обычную свою колею.

Степан Вострокнутов, надеясь вернуть полпая своей земли, подал на Загорулькина прошение наказному атаману и со дня на день ожидал ответа.

Егор Дубов, вызванный в Новочеркасск по жалобе Нефеда Загорулькина, вернулся с бумагой от окружного атамана, в которой Калине предлагалось дело о ранении сына Дубова и об убытках, причиненных Егором хозяйству Загорулькиных, уладить миром.

Молодежь, пьянствуя и гуляя до зари, бурно доживала в хуторе последние дни и не сегодня-завтра должна была уйти на военную службу.

И только дед Муха не тяготился никакими хлопотами. Он сдал хозяину многочисленные банки варенья, что день и ночь варила бабка Муха, отправил на станцию Донецкую три подводы ящиков с яблоками и грушами и теперь целыми днями проводил время то возле кабака со стариками, ожидая, не угостит ли какой казачок рюмкой водки, то слушал увлекательные рассказы какого-нибудь охмелевшего проезжего скупщика мехов и кожи; а нет — ходил по степи, выкуривая из нор лисиц и байбаков.

Бабка Муха выбрасывала его шкурки на двор, так как они издавали отвратительный запах, грозилась, что не пустит и его самого в сторожку из-за того, что от его одежды несло так, как будто его самого окуривали. Дед Муха знал ее слабость. Нет-нет, да покупал он на вырученные деньги катушку ниток или кусок мыла или обещал подстрелить на суп курочку, но старуха продолжала свое:

— Я как возьму твою оружию поганую да как стрельну по лысине! Это ж срам: ходит-ходит и ничего на суп не добудет, — возмущалась она.

— Вот те крест! Беспременно принесу, — уверял дед Муха и тут же переходил в наступление. — Тот раз принес. Куда дела в три дня? Кто ж такую дичину так скоро съедает? Да ее благородные едят по святым праздникам, а она… Рыбы ей мало, зайцев мало, курочек мало. Нет бы оружию в порядке блюсти, чтоб стреляла без промаху, так она… Видали такое благородие?

Сегодня день на редкость удачный, и дед Муха, возвращаясь домой, еще в степи предвкушал похвалу старухи за его ловкость и сообразительность.

А случилось так. Шел дождь, ночью ударил мороз, и наутро земля покрылась коркой льда. Дед Муха, боясь, как бы где-нибудь не поскользнуться и не переломить ногу, подковал сапоги железными скобами и пошел на охоту. Едва он вышел в степь, как заметил стайку дроф. Затаив дыхание от радости, он подкрался к хитрой птице и увидел, что она не только не может улететь, так как перья ее обледенели, но даже не в состоянии далеко убежать по обледеневшей земле. С ловкостью молодого парня он стал ловить дудаков и перевязывать им крылья суровыми нитками. Раскровянил нос, то и дело падая, и наконец благополучно закончил охоту. Отдохнув, довольный удачей, он, как гусей, погнал шесть птиц по дороге на хутор.

Сад и сторожка его были на краю хутора. Но не прошло и получаса после появления его на улице со своей добычей, как явился к нему правленский сиделец и позвал к атаману. Дед Муха встревожился:

— И с чего б это ему, скажи, вздумалось меня требовать? В толк не возьму.

— А ты две птицы положи в мешок, отнеси ему — вот и весь толк, — посоветовала бабка.

Она сама поймала птиц, положила в мешок. Дед Муха отнес их к атаману на дом, а потом уж явился в правление.

— Ты где дудаков ловил? — строго спросил Калина.