— Мамаша, налейте мне борща, — глухо сказал он.

Нефед Мироныч налил стакан вина и поставил его перед Яшкой, незлобно проговорив:

— Где это тебя носило? С милой прощался? Пей, на службе не балуют им.

Яшка, отодвинув стакан в сторону, принялся есть борщ.

— Не приучайте, — не сразу, ответил он. — А то как раз в одних штанах помру, как дед.

Нефед Мироныч смолчал. Сняв чирики, он лег на кровать, заложил руки под голову. «Злой, паршивец, весь в деда вышел», — подумал он, бросив на Яшку хмурый взгляд.

Дарья Ивановна собрала со стола крошки хлеба, спросила у Яшки, не холодный ли борщ, и придвинула к нему вино, сделав знак, чтобы он выпил. Но Яшка опять отодвинул стакан.

Некоторое время прошло в напряженном молчании. Алена торопливо убрала посуду, подмела пол и бросила мусор в печку. Что-то шепнув матери, она покрыла голову серым пуховым платком и ушла к бабке в землянку.

Дарья Ивановна непрочь была последовать за нею, но опасалась, как бы у отца с Яшкой не вышло чего более серьезного, чем ссора. Не находя себе дела, она стала мелом прихорашивать печку.

Яшка ел быстро и мало, отказался от квашеного молока, и, поднявшись из-за стола, стал одеваться.

Нефед Мироныч задержал его.

— Садись, поговорим, — сказал он и тяжело поднялся.

Глянув через спинку кровати, выпито ли вино, он остался сидеть на перине, свесив ноги и щупая поясницу, и заговорил глухим голосом:

— Вот на днях проводим тебя на службу… Ох, боже ж, как ширяет! — болезненно искривил он лицо.

— Давай отрубей напарю, Мироныч; опять простыл, — с готовностью засуетилась Дарья Ивановна, видя, что дело идет к миру.

— Напарь житных… Уйдешь ты на четыре года, может и «прощай» батьке не скажешь, — продолжал Нефед Мироныч. — А вернешься — гляди, и косточки батькины сгниют, и добро все пеплом за ветром пойдет. Вот я и хочу погутарить по-семейному. Куда ты думку больше держишь: в офицеры или по хозяйству пойдешь, когда, бог даст, отслужишь? А может, жениться хочешь, да таишься от нас с матерью? Одним словом, я за тобой давно примечаю: какой-то ты не такой стал, сынок, как летошний год, к примеру. Дуешься, таишь все от нас. Чем я тебя обидел? Говори напрямки, не бойся. Может, я на самом деле не так делаю и обижаю вас с Аленкой? Она с тебя примеры берет. Видал? Ушла и хоть бы слово сказала.

Он зашаркал по полу чириками, норовя надеть их на ноги, грузно встал и, принеся из горницы почти полную четверть, стал переливать в нее вино из стакана.

— Купил на проводы: мол, выпьем по-семейному. А ты и в рот не хочешь брат. Эх, Яшка, Яшка! Надеялся я на тебя, как на каменную гору, а выходит ты… тройку носишь, даже картуз не казацкий. Чуб даже… — он не договорил и понес четверть в горницу.

Яшка стоял у двери, опустив голову и гладя рукой по черной кашемировой своей фуражке. Настроение у него было и без того подавленное. Ему хотелось уединиться, еще раз обдумать свои планы и тогда уже поговорить с отцом окончательно. До призыва оставались считанные дни, надо было торопиться. Быть может, придется ехать в Новочеркасск к Оксане, если отец не согласится хлопотать об освобождении от военной службы. А он вот тянет за душу одними и теми же вопросами. Что ему отвечать? Ведь Яшка днем ясно сказал отцу, что не хочет итти на военную службу и просит его помочь откупиться, что он смотрит на жизнь своими глазами и устраивать ее будет по-своему. О чем же еще говорить, если отец не согласен с ним?

— Мы с вами, батя, не сговоримся. Сегодняшний день меня убедил в этом окончательно.

— День днем, а это вечер. В чем же мы с тобой должны сговориться? От службы хочешь увильнуть? — хмуро, но примирительным тоном спросил Нефед Мироныч и сел на табурет, прислонясь спиной к печке.

— Да.

— И чтобы отцы сынам не перечили?

— Да.

— И что б я брал в зятья всякую шантрапу?

— Не вы. Чтоб Аленка сама выбирала. Ей жить, а не вам.

— Так, так. Умные советы образо-о-ованного сына, — насмешливо протянул Нефед Мироныч. — Казацкие речи слышу, нечего сказать. И это говорит молодой Загорулька! — многозначительно поднял он палец и раздраженно загудел: — Страмотницкая душа! Может, отец должен за тебя спину гнуть, унижаться перед всякими, деньги давать, чтобы сына освободили от его святого долга, от службы?

Яшка надел фуражку, намереваясь оборвать этот бесполезный разговор, но задержался на минуту, посмотрел отцу в лицо острым взглядом и заявил:

— Вас исправит только могила, батя. Вы никогда не поймете меня, никогда не согласитесь со мной, а я тоже с вами не соглашусь. Скажите прямо: можете вы устроить опять так, чтобы меня не взяли?

Нефед Мироныч крепился. Он молча прошелся по комнате, заложив руки назад.

— Можете дать мне до отдела пять тысяч рублей? — продолжал Яшка, на всякий случай следя за ним, чтобы не ударил.

— Сколько?

— Пять тысяч рублей. Останусь — через два года верну вам десять тысяч… пятнадцать тысяч, если на то пошло! Дайте только мою долю.

Нефед Мироныч захохотал, подбоченившись, и весело прошелся по комнате.

— Из моего же добра — и мне тысячи. Ха-ха-ха! Я ему выделю пять тысяч, а он вернет — слышь, мать? — обернулся он к сидевшей на лавке Дарье Ивановне, — целых десять тысяч. А на другой день… Ох, уморил! — смеялся он, присаживаясь на кровать. — А на другой день к отцу прибежит: дайте, мол, еще, батя!