По делам сына будут судить и отца. И здесь, и там, — Бубнов указал пальцем на потолок. — Мой сын — нуль, и всю мою жизнь можно делить на нуль. Мне некому передать все, что я имею, значит, оно и мне не нужно.

Бубнов встал у окна, заложив руки за спину. Он стоял так минут пять.

Отвернувшись от окна, прошелся по комнате. Вновь стал прежним. Плечи выправились, лоб разгладился, взгляд заледенел. В походке и жестах появилась вдумчивая властность.

— Будущее. Вот о чем мы должны сейчас думать. Фундамент заложен, конвейер наработан. В Холмах мы закрепились, стоим прочно. Власти на нашей стороне, мэр — человек гнилой, а значит, надежный. Сюрприза не выкинет. Все договариваются со всеми, у всех и каждого есть компромат на всех и каждого. Все прекрасно.

— Пора расширяться, — поддакнул Баринов.

Председатель вернулся за стол.

— Расширяться рано, — побарабанил по столу пальцами. — Если мы сейчас вложим деньги, все потеряем. Эксперты предсказывают глобальный кризис.

Баринов нахмурился. Об этом Председатель заговорил впервые.

— Сколько ждать?

— Два, может, три года.

— Мы не можем ждать так долго. Нас обставят. Почему бы не обеспечить отрыв загодя?

— Это глупость и недальновидность.

— Это здравый риск.

— Риск? — Бубнов вскинул голову, голубые глаза сверкнули. — Риск хорош, когда он оправдан. То есть когда ты можешь просчитать последствия. То, о чем ты говоришь — фальстарт. Если мы выстрелим сейчас, попадем мимо цели.

Баринов молчал, с ненавистью глядя в эти холодные глаза.

Партнер тронулся. О затишье сейчас не может быть и речи. В бизнесе нет остановки. Деньги — как проточная вода. Они должны находиться в обороте, работать, течь через банки, а не лежать мертвым грузом на депозитах. В этом случае проток превращается в болото, воняющее до небес. Деньги должны приходить в руки и тут же уходить из рук, обращаться в капитал, землю, недвижимость, оборудование, торговые точки, пустые арендованные помещения. Очищаться через липовые благотворительные фонды. Вот закон денег — вечное движение. Вечное очищение. Налоговики и аудиторы, глядя в финансовую отчетность, должны видеть заводы, магазины, рабочие места, соцстрахование, экстенсивное развитие и счастливые лица накормленных сироток, которые существуют только на бумаге. Но все в этом мире существует только на бумаге. Закон — тоже всего лишь черные буковки, фотографическим способом отпечатанные на коже, живьем содранной с бедной березки.

Бубнов не знал о трех грузовиках, которые уже едут по трассе в Высокие Холмы. В грузовиках везут коробки с бытовой химией — порошки, моющие средства, аэрозоли. В каждой третьей коробке стирального порошка — не совсем стиральный порошок, даже совсем не стиральный порошок. И этого «порошка» набирается столько, что, если сбыть его в кратчайшие сроки, можно отойти от дел и до похорон снимать пенки. Жить тихо, мирно, богобоязненно.

Самая крупная партия за последние десять лет. В обычных фурах, которые едут по федеральной трассе под носом у государства, прямиком через посты. А чего стесняться? Водилы — приятные, улыбчивые парни. Может, даже чуток пьяные — чтобы было к чему прицепиться. Коробки с Самым Главным — в глубине. Даже если устроят проверку, никто не будет вскрывать все коробки — слишком ленивы. И вообще, постовые — ребята миролюбивые, проблемы им не нужны. Утечки информации не было, а значит, наверху стучать кулаком по столу не будут. А если начальники спокойны, то и подчиненные глядят вполглаза.

И вот теперь все рушится. Рушится прямо на глазах. Если бизнес затормозить, то вода перестанет течь, и дерьмо всплывет наружу. Может быть проверка — Вадим, сука, подсобил. Шерстить будут его, а кто следующий? За последние пять лет держава сильно обнаглела. Медведь выполз из берлоги и зарычал. Пока рычит, но может и цапнуть. Придется лечь на дно, и товар сбыть не удасться, а держать его еще опасней — как на раскаленную печь голой задницей сесть. Товар нужно толкать раньше, чем получил — чтоб и глаза твои его не видели. И уже наобещано многим и многим товарищам, которые знают других товарищей, а те знакомы еще с какими-то приятными людьми. Приятные люди, в свою очередь, через стенку — чтобы не видеть лиц, не смотреть в глаза! — перекидывают пакеты «порошка» тем, кто и будет его толкать. И — дать задний ход? Оборвать с таким трудом налаженные многолетние связи, похоронить целую систему, закупорить аорты? Упустить момент, что есть ошибка роковая и непростительная. Начинать все сначала — да на это жизни не хватит, да и кто знает, где завтра будем?

Баринов вздрогнул.

— Прости. Ты что-то сказал?

— Нестерова. Найди мне Инну Нестерову.

Баринов кашлянул.

— Я ищу. Она не выходит на связь.

Бубнов откинулся в кресле. Пожевал губами.

— Я, дурак, Илью выгнал. Он бы вмиг разыскал. Инна бы на свист прибежала, как сучка дрессированная.

— Да на что нам эта бестолочь?

— Инна молода. Молодость — это будущее. Будущее нашего дела. Вадим, сучонок. Не уберег девку. А я — парня.

Бубнов на секунду как будто заснул. Встрепенулся, зыркнул из-под седых бровей.

— Инна должна стать партнером. Должна быть в доле. Руководить фирмой. Выйти замуж и нарожать наследников.

— Петрович, ты же знаешь Инну. Она ни на что не годна. Она не выйдет замуж, никого не родит. Она на игле сидит. Хорошо, если до зимы протянет.

— Ерунда! Не хочет — заставим. Кочергой припугнем (Бубнов хохотнул). С кем она контачила в последние месяцы?

Баринов вздохнул.

— Есть один подозрительный тип. Соперник Ильи.

— Что в нем подозрительного?

— Да как сказать? С какой стороны ни крути, он Илье никакой не соперник.

— Кто он?

— Покровский Павел Юрьевич, школьный учитель, наследник Катерины Дубровской, в начале века был связан с религиозной сектой «Церковь Любви»…

Бубнов раздраженно дернул щекой.

— Ну, затараторил! Что ты мне лекцию читаешь? Я же тебя не порт-фолио на него спрашивал!

— А что же тогда?

Бубнов грохнул кулаком по столу.

— ЧТО ОН ЗА ЧЕЛОВЕК? ИЗ КАКОГО ТЕСТА?

Он достал пузырек, высыпал таблетки, сунул под язык. Баринов поспешно плеснул воды из графина. Сел в кресло. Утер пот платком.