В это же время Амалия на русской яхте выпила несколько больше водки, чем следовало бы. Но это не подняло настроения, наоборот, она почувствовала сильную усталость, уснула на шатком шезлонге и выпала из праздника. И спала бы неизвестно сколько, если бы в ее сновидения внезапно не ворвался беспорядочный треск взрывающихся петард. Очень скоро подоспела полиция, потому что у хозяина яхты не было разрешения на нарушение покоя граждан в ночные часы, а местные жители стали жаловаться. Хозяину пришлось заплатить штраф, музыканты тихо ретировались, а праздничное настроение быстро улетучилось.

Однако полицейские знаменитого греховного Вавилона оказались неравнодушными к искусству. Певцам было позволено на прощание исполнить колыбельную Брамса «Добрый вечер, доброй ночи», и не было среди стражей порядка никого, кто не был бы околдован чарами этой мелодии. В Амалии взыграло честолюбие. Она захотела показать, что приехала отнюдь не статисткой. Непривычная водка освободила девушку от остатков робости, — и впервые в жизни она исполнила сольный номер. «Луна взошла» прозвучала так по-детски трогательно, что какой-то русский блондин со слезами на глазах звучно облобызал Амалию, а наследники Луи де Фюнеса напомнили устроителю праздника, что пора все же закругляться.

Немецкие певцы со своим очаровательным талисманом простились с хозяевами, но проблема ночлега осталось нерешенной. Все рассчитывали, что их положат на яхте, к тому же им до сих пор не заплатили ни цента из обещанного гонорара. В тех двух отелях, куда они заглянули, незанятым оказался только один номер. После некоторых совещаний и колебаний баритон заключил, что готов разделить с Амалией постель в гостинице — и даже за нее заплатить, — но такой расклад, в свою очередь, не устроил тенора. Уменьшившийся в конце концов до квартета холостяцкий коллектив еще какое-то время проторчал в баре, но когда там стало не продохнуть от набившегося народа, музыканты снова оказались на улице. Дрожа от холода под зонтиками от солнца, они почти смирились с судьбой клошаров, а тут вдобавок ко всем несчастьям еще заморосил дождь, поставивший под угрозу не только костюмы, но и чувствительные голоса артистов.

Каюта Дорнфельдов немного превосходила по размерам ту, где жила Эллен, и вместо иллюминатора имела широкое окно чуть ли не во всю стену. Эллен постучала. Жена Герда, облаченная в темно-синий спортивный костюм, открыла почти сразу. После холодного приветствия Ортруд забралась с ногами на диван и села по-турецки. Перед ней стоял грязный стакан и почти пустая бутылка красного вина.

— Герд перенес сегодня сильный стресс, или ему пришлось физически перенапрячься? — в лоб спросила Ортруд, не утруждая себя вежливостью.

— Ну да, мы погуляли с ним пару часов по Сен-Тропе, но сегодня было не так жарко, как в предыдущие дни. Наверное, мистраль предвещает смену времен года, будет холоднее, а резкую перемену погоды не каждый переносит, — затараторила Эллен, смутившись от откровенного намека. — А вообще-то, где Герд?

— Внизу, в корабельном госпитале. Ты не могла знать, что два года назад он перенес инфаркт и с тех пор стал боязлив и осторожен, все время прислушивается к самочувствию. Еще в прошлом круизе он целый день провел в стационаре, едва почувствовав себя плохо. Когда я вернулась с прогулки, он лежал с жалким видом в постели и жаловался на боль в левой руке. Вот я и подумала, что он перегрузил себя…

— Ради всего святого! У него снова инфаркт?

— Я немедленно отвела его к корабельному врачу. На ЭКГ тот не обнаружил ничего серьезного, но сказал, что свидетельства приступов будто бы иногда проявляются только на следующий день. На всякий случай доктор оставил Герда в больничной палате — так ему легче вести наблюдение. Там всегда дежурит медсестра, и в случае чего она приглядит.

У Эллен как камень с души упал, несмотря на то что опасность, по-видимому, еще не миновала. Мысль о том, что Герд мог умереть посреди бескрайнего моря, казалась ей совершенно невозможной, почти дикой. С другой стороны, судовой врач при малейшем риске вызовет вертолет и перевезет пациента в ближайшую клинику. В то же время Эллен понимала, что смерть пассажира на борту ляжет пятном на реноме корабельного врача.

Ортруд тоже задумалась о последствиях. Наконец она тяжело поднялась с дивана. То ли от качки, то ли оттого, что ее штормило изнутри, когда она добралась до мини-бара, для сохранения равновесия была вынуждена схватиться за полку над ним, где стояли рюмки и стаканы, и — раз уж так вышло — взяла второй стакан для Эллен и плеснула в него остатки спиртного.

— Не пугайся, сейчас тебе долью, я тут нашла запасы, — успокоила она. — Врач мне обещал немедленно позвонить, если состояние станет угрожающим. Разумеется, мне сейчас не до сна.

«Мне тоже», — подумала Эллен и выпила свой стакан до дна. Ортруд нетвердой походкой дошла до шкафа и вытащила оттуда бутылку арманьяка, припрятанную под бельем.

— Герд купил две такие для гостей. Судя по цене, это должен быть отличный напиток. Его держат в дубовых бочках десять лет.

Тренированным движением Ортруд открыла плоскую бутылку, наполнила оба стакана почти до краев и залпом опрокинула свой.

— Если бы я нашла ее раньше, то ни за что не увязалась бы за Валерией и Ансгаром, — сказала она как бы с упреком. — Ну откуда мне было знать, что именно сегодня я ему буду срочно нужна? Плохая из меня супруга! Сама-то я, когда ему было плохо, прекрасно проводила время на возделанном винограднике, где мы угощались рататуем. Мы были беззаботны и веселы, вместе с Ансгаром представляли, как можно было бы устроить собачьи бега для пуделей, полупуделей и непуделей…