— Слышал, как закапывали, только невдомек было. Думал, комсомольцы работают. Подивился: вот заботливые, ночью покоя не знают.

Сорокин прыгнул в ту яму, которую копал он с комсомольцами пять дней и которая была засыпана кем-то в один час, освещал фонарем стены и ругался непривычными для него словами.

Разошлись с силосных ям, как с могил. Каждого грызла досада, обида. Алексей пришел домой, лег на кровать, задымил папиросой и молчал. Дарья тоже молчала. Лежал долго не смыкая глаз.

— Я лампу зажгу, — поднялась Дарья.

При свете лампы Алексею вдруг захотелось просмотреть свои давнишние чертежи плотины и мельницы. Встал, выдвинул корзину и долго копался в ней.

Сел на сундук, разложил чертеж плотины. Потом, как бы спохватившись, воскликнул:

— С электрификацией села ничего не выйдет. Где сейчас достанешь динамо? Гвоздей и тех нет.

Затем принялся вспоминать, как приехал в Леонидовку, как на лугу встретил ее, Дарью, как приходила она к нему в «штаб-погребицу».

— Знаешь что? — усевшись рядом, сказал он. — Уедем с тобой на Днепрострой.

— Спать бы лег, — ответила Дарья. — Глаза у тебя нехорошие.

— Спать не буду. Кто же все это наделал?

— Утро вечера мудренее.

— Какой вечер, — заря.

— Переустал ты.

— Как, как сказала?

— Переустал.

— Верно, переустал. Тебе нравится жена Бурдина?

— Ничего. Работает в яслях.

— Не ругаются они?

Дарья не успела ответить. Кто-то тихонько постучал в дверь. Это было неожиданно. Стук повторился.

— Кто? — спросил Алексей.

— Я тут, я, — послышался голос.

— Кто я?

— Аль не узнал?

Приоткрыв дверь, Алексей изумился. Перед ним стоял кривой Данилка, тот самый, который зимой чуть не подрался с перегибщиком Скребневым.

— Конечно, не узнал, — удивленно произнес Алексей. — Разве каждого по голосу узнаешь? По какому делу в такую рань?

— По вашему, колхозному. Ты один?

— Дарья тут.

— Ну, это все равно что один. Слушай… да ты открой дверь, впусти. Дарью не съем.

Впустив Данилку в мазанку, Алексей затворил дверь. Данилка огляделся. Заметив на сундуке чертежи, отодвинул их и сел. Некоторое время молчал.

— Сразу тебе иль издалека?

— А как самому виднее, — заинтересовался Алексей.

— Ладно. Только уговор: никому ни-ни. Даешь слово? Ну, вот… Я знаю, кто закопал ямы.

— Ври! — привскочил Алексей.

— Святая икона, — прошептал Данилка. — Да, знаю. Было это так: уехали комсомольцы на пожар, инструменты не убрали, а один человек и подговорил свою бабу. Та других. Когда стемнело — к ямам.

— Чьи же бабы?

— Скажу. Больше скажу. Моя холера тоже была.

— Жена?

— Да-а. Сам видел.

— Рассказывай, как было дело.

— Десять мужиков нас в риге стояло, глядели. Прямо скажу, боязно мне было глядеть, а как другим — не знаю. Смеялись, я не смеялся. Дрожь меня проняла. А он, этот человек, стоял возле. Как взгляну на него, заслышу его смех, дубиной мне по затылку. Старался, старался комсомол, дней, никак, десять, и все насмарку. Поверь, всю ночь я не спал.

Данилка пытался говорить спокойно, но голос его дрожал.

— Кто же тот человек? — прервал Алексей.

Данилка свернул цигарку, закурил и сердито глянул на Алексея.

— Ужель невдомек? — повысил он голос. — Эх, председатель! Я того человека всего раскусил. Потому к тебе и пришел. Кой черт меня заставил бы ночь не спать да людей беспокоить. Стигней, вон кто! Враг он ваш, — и могу прямо сказать, — и наш. За жеребца он вам и за то, что судом прихлестнули зимой. А баба его — змея. Она всех собрала. И как человек я грамотный, баб всех упомнил и даже на бумажке записал. — Он подал список.

— Большое тебе спасибо, — потряс Алексей Данилке руку. — Сегодня у нас две беды. Случайно не догадываешься, кто зажег стога?

— Святая икона, не знаю. Что одним глазом своим видел, говорю, а про пожар не знаю.

— Почему ты вечером не сказал мне об этом? — вдруг спросил Алексей.

Данилка ответил не скоро:

— Думал.

— О чем?

— Обо всем.

— Все-таки надумал?

Данилка взволновался еще больше. Роняя Алексеевы чертежи, он, заикаясь, начал: