— Сто-ой! — запыхавшись, подбежал к лошади Егор и взял ее за уздцы. — Тпру!

— Кто тут? — спокойно вышел из-за телеги Федор. — Зачем тебе, Егор, моя лошадь понадобилась?

— Постой-ка… Ты, сват нареченный, ты где эти снопы наклал?

— На загоне, — так же спокойно ответил Федор.

— На чьем?

— Вот тебе раз. Да на своем.

Егор бросил грабли, выхватил сзади из телеги сноп, помял прядку в горсти и, поднеся крупные зерна овса к самому лицу Федора, спросил:

— А загоном не ошибся?

Подошедшие колхозники и комсомольцы поняли, в чем дело, и засмеялись. Федор увидел — отпираться бесполезно.

— Ребята, — обратился к ним Егор, — ведите лошадь на ток. Свалите там овес.

Окруженный народом, Яшкин отец затравленно и злобно съежился, очевидно ожидая, что вот-вот его начнут так же избивать, как всегда мужики избивают воров. Но никто не ударил его, даже не замахнулся. Все они, непонятно почему, продолжали смеяться над ним и даже спорили, почему он наложил колхозный овес.

— Может, на заре не видать было?

— Сама лошадь завела.

— Пегая лошадь — дура, заведет…

— Намеднись в одном селе пегая лошадь мужика в овраг опрокинула.

— Колхозное вроде казенное. Воруй, никому дела нет.

— Видать, на семена тележку вез.

— Нет, на кисель. Больно кисель вкусный из этого овса.

Кто-то удивлялся:

— Глядите, сколько навалял. Не меньше семи крестцов.

— Нет, ребята, — вступился Фома, — я так думаю, непременно Федор загоном ошибся.

— Оши-ибся! — подхватили колхозники.

— С какого поля брал?

Федор уставился в землю, побледнел, вспотел и осунулся. Глаза заволокли слезы.

— С какого поля? — снова спросили его.

— На бывшей поповой земле, — раздался голос Яшки.

Услышав сына, вскинул голову, и краска бросилась в лицо.

— Ты?! — внезапно рванулся он.

— Да! — отступил на всякий случай Яшка.

— Отца?!

— Какой ты отец, ты вор.

— Стало быть, это ты нахлестывал лошадь, торопился предать?

Федора повели в совет, а Яшка с будущим тестем пошли на гумно.

Где бы Наташка ни встретила Прасковью, всегда пыталась заговорить с ней. Она знала, Петьке уже не раз попадало за нее. Как-то Петька сказал матери, что Наташка решила уйти от родителей и хочет вступить в колхоз. Мать обозвала сына молокососом. Это рассердило секретаря комсомольской ячейки, и он самовольно принял Наташку в молодежную группу. Чтобы не было упреков, поставил ее на тяжелую работу. Утром выходила Наташка раньше всех и в нелегкой пыльной работе успевала резать пояски и подавать Петьке снопы к барабану. А когда правление разрешило привлечь к работе некоторых единоличников, имея в виду, что они осенью обязательно войдут в колхоз, Петька совсем успокоился. Да и мать не упрекала его, лишь походя как-то напомнила:

— Сердце у тебя, парень, с умом не в ладах.

— А ты, мамка, видать, шибко политграмотна стала.

— Может, женишься на ней?

— Как сказать…

— Не забудь, на свадьбу позови. Я ведь тебе как-никак родня.

— Позову, — согласился Петька. — Ты плясать горазда.

Однажды вечером Прасковья встретила Наташку в конце улицы. В руках у той был большой узел. Прасковья хотела было пройти мимо, но Наташка поклонилась н, как всегда, ласково прощебетала:

— Ты, тетя Паша, далеко ходила?

— Тебе отсюда не видать, — ответила Прасковья.

— Стало быть, далеко, — не обиделась Наташка. — Я вот тоже иду.

— А тебе куда? — уже мягче спросила Прасковья.

— К Сашке Родионовой на квартиру. Я ведь от своих-то совсем ушла. Мамка плачет. Жалко мне мамку, да что ж, не с ними век жить. Разве я, тетя Паша, виновата, что они мои родители? Я, тетя Паша, в колхозе работаю.

— Что ж, работай.

Наташка понизила голос и сквозь слезы начала о том, о чем давно собиралась сказать:

— Тетя Паша, за что ты на меня сердита?

— На всякого сердиться, сердца не хватит, — отмолвилась Прасковья.

— Я тоже так думаю, — подхватила Наташка и улыбнулась. — Зачем на меня сердиться? Я девчонка и вот ушла из дому, бросила отца с матерью. Если сказать кому, не поверят. Тетя Паша, я все думаю куда-нибудь на сторону уехать, хошь бы в город в прислуги.

— Поезжай.