Сзади телеги со снопами, в тени, шли Сотин и Митенька. Лошадью правил Митенькин сынишка. Он часто оборачивался назад и внимательно прислушивался к разговору отца с полеводом.

— И еще скажу, — изредка всматриваясь в хмурое лицо полевода, продолжал Митенька, — отвечать-то за это придется тебе. Афоньке, что ль? Какой с него спрос. Хозяйства своего не было, и ничего он в этом деле не смыслит. Бурдину? Нынче он тут, завтра — партия перебросит его верст за сто. Алексей? Этот в случае чего вывернуться сумеет. Скажет: «Я председатель сельсовета и колхозным хлебом не распоряжаюсь»… А вот ты коренной житель. И с мешками к тебе придут и скажут: «Дай».

— А где я им возьму? — тихо проговорил Сотин. Вдруг, обозлившись, вскинулся на Митеньку: — Тебе-то какая забота? Тебе-то что нужно? И что ты змеем точишь сердце?

Митенька отер потное лицо, улыбнулся:

— Что мне надо? По-крестьянски с тобой толкую, вот что. И против колхоза, как против идеи, ничего не имею. Только говорю: не просчитайтесь. Отвезти на элеватор недолго.

Поравнялись с гумнами колхоза. Сынишка что-то закричал отцу, а потом свернул на большую дорогу.

— Все-таки скажи, что же тебе надо? — глухим голосом спросил Сотин.

— А если, к примеру, у вас хлеба не хватит, к кому пойдете? К нам, единоличникам. Одно из двух: или всем вам по миру идти, или к нам в амбары лезть.

«Врешь, врешь! — хотелось крикнуть Сотину. — Гнида ты, гнида и есть». Но вслух проговорил:

— Не выгодно советской власти дураками нас оставлять.

— Не свои слова говоришь, Ефим Яковлич, — заметил Митенька, — Бурдин тебя накачал.

— Он мужик умный.

— Умный, да только не мужик.

— От Бурдина плохого мы не видели.

— А хорошего?

— В десять раз больше, чем от тебя. Говоришь — мыла нет? Черт с ним. В двадцатом году тоже его не было, а жили. Денег нет? На кой они пес? А без хлеба не останемся. Был бы хлеб да картошка.

— Хо-хо, — вздохнул Митенька, — если хлеб да картошка, зачем тогда колхоз? Испокон веков крестьянство сидит на хлебе да на картошке. Где же обещанная перемена к лучшей жизни социализма?

— А тут ты совсем глупый человек. Может, тебе притчу рассказать, как мужик деньги на избу копил…

— Знаю. Только там вся семья целиком голодала, а тут одни мужики. Небось рабочие…

— Тогда иди в рабочие, — перебил Сотин. — Что же околачиваешься в селе?

— И уйду, — решил вдруг Митенька. — Уберу с поля, развяжусь с хлебозаготовками, все распродам и трахну в Магнитогорск.

Сотину — путь гумнами, но, стыдясь, что идет с Митенькой, свернул было в переулок. Митенька тоже за ним. Ему где ни идти — все равно. Наперерез от амбара к избе торопливо бежала Устя с граблями на плече. Митенька широко расставил руки, словно поймать ее хотел.

— Куда?

Устя остановилась.

— Ах, толстомясая! Соревноваться, что ль, бежишь?

— Тебе какое дело?

Подошел к Усте, в упор уставился на нее, затем, поджав живот, расхохотался:

— Какая ты, черт… грязная!

Устя по-мужски выругала Митеньку и побежала за гумно.

Возле мазанки кузнеца Архипа играли ребятишки. У них — самодельный велосипед. На нем пытался ездить сын Архипа, но ничего не выходило. Велосипед слишком тяжел и неуклюж. Вдруг вся орава, устремив глаза к кладбищу, закричала:

— Взаправдышный лесипед едет!

Сотин и Митенька оглянулись: по дороге от Левина Дола, пыля, мчался велосипедист.

Скоро он поравнялся, и Митенька, сняв картуз, крикнул:

— Здравия желаем, товарищ Вязалов!..

— Здравствуйте, колхозники, — кивнул он и помчался дальше.

Ребятишки бросились догонять. Вслед за ними, высунув языки, опрометью понеслись две собачонки.

— Вот и сам председатель рика пожаловал.

— Не знаю, по какому делу, — проговорил Сотин.

— Хлеб качать, — ехидно ответил Митенька и повернул к себе: Сотин пошел в совет.

Шел он тяжелой походкой, грузный, приземистый, с густой поседевшей бородой, а в ушах злобно и надсадно, звучало: «качать».

«Вот его и спрошу, — решил Сотин, — пусть разъяснит».

Вязалов, окончив говорить, обвел глазами членов комиссии содействия. Их было человек тридцать, они собрались со всех обществ и деревень сельсовета.

— Всем ясно, кто тормозит хлебозаготовки?