— Завтра с утра пошлю.

— А вот и не пошлешь, — вскинулся на него Максимыч.

— Тебя спрошусь?

— Не мешает и меня спросить. Трактора присланы нам, стало быть и пользоваться будем мы… Как, мужики, отпустите машину? — спросил он собравшихся.

Разноголосо ответили ему колхозники, но ответ был ясный: «Не дадим».

— Демагог! — тряхнул кудрявой головой тракторист. — А тебе, председатель, видать, попадет, — обратился к Трубину.

— Разве я стою за машину? Только полеводу виднее.

— Не дам машины! — во всю глотку закричал Максимыч и ногами уперся в землю так, будто трактор кто-то вырывает у него из рук. — Молотьба не ждет. Пойдет ненастье, что тогда? Лучше сейчас под суд отдавай.

Пользуясь шумом, Бурдин шепнул своему товарищу:

— Эх ты, Володя-а!

— А что я? Ты же видишь, какой скандал.

— Да не об этом, не об этом. Собственник ты…

Максимыч кричал кому-то в сторону, хотя там никого и не было:

— Пусть они единоличников нанимают цепами молотить.

— Собственник ты, — повторил Бурдин.

Трубина это разобидело.

— Посмотрим, кто окажется прав.

— Эх, Володька, — совсем уже горько произнес Бурдин. — Где же твое политруководство? Над тобой Максимыч работает.

— Говорю: увидим, кто будет прав, — повторил Трубин.

— Да что — прав, прав. Разве не видно, что ты и хлеб хочешь скрыть от государства.

— Глупости говоришь.

— А-я-яй, как тебя обделали! А ведь ты рабочий. Как ты поддался? И, конечно, у тебя никакого авторитета нет.

Трактор привели в порядок, пустили в ход, колхозники побежали на свои места, и возле Бурдина остались только тракторист, полевод и Трубин. Запуская первый сноп в барабан, задавальщик весело крикнул:

— Эй, Максимыч, не давай машину!

Жеребец «Самолет» давно нетерпеливо бил передними копытами в землю и выкопал глубокую яму. Жеребца кусали слепни. Бурдин отошел.

— До свиданья… Володя.

Замялся на момент и что-то стал припоминать:

— До свиданья, товарищ… а фамилию забыл. Все Володя да Володя…

— Трубин, — быстро подсказал Максимыч.

И громко и горько выкрикнул Бурдин:

— До свиданья, товарищ Трубин!

Когда Бурдин уселся на дрожки, к нему подошел тракторист.

— Если что не выйдет завтра, через день машина будет.

Жеребец взял крупной рысью.

Смеркалось, зажгли огни. От махорочного дыма лица казались опухшими. На стенах большие, расплывчатые тени.

— Основная цель смешанного обоза, — говорил Вязалов, — поверка, насколько индивидуальный сектор проникся колхозной идеей. Колхозники поедут передом, потянут за собой единоличников. Техническая сторона: здесь, в штабе, остаются уполномоченный и милиционер, а все остальные расходятся по обществам. Лично я иду во второе общество.

— Я тоже пойду, — встал милиционер.

— Хорошо. Пойдешь с Ильей и Столяровым в третье. Советую вам брать исполнителей.

— А если единоличник уже выполнил?

— Пусть дает подводу под колхозный хлеб. Плата известная…

Во второе общество шли Петька, Вязалов и дядя Лукьян. Глаза у Петьки зоркие, он в темноте ловко обходил канавы, валявшиеся бревна, кучи кизяков.

Кое у кого в сенях или на крыльце горели огни: народ ужинал.

Петр Сергеевич, вновь избранный вторым обществом в исполнители, сидел с семьей на крыльце, ужинал. Оставив Вязалова и Петьку около мазанки, Лукьян подошел к крыльцу.

— Хлеб-соль, хозяин, — проговорил Лукьян, приподняв картуз.

— Садись, — предложил Петр Сергеевич, а сам и с места не сдвинулся.

— Спасибо, поужинал, — соврал ему Лукьян.

— Вам, колхозникам, не жизнь, а малина, — заметил Петр Сергеевич, — мы, грешные, только что сели.

Зная, что Петр Сергеевич, как и всегда, примется сейчас высмеивать колхозников, Лукьян, не дожидаясь, заявил прямо:

— Завтра обчий обоз всего села. Выезжать единоличники будут по колокольному звону, вместе с колхозниками. Насыпай рожь.