Попросив у Розы Соломоновны шпильку, он вынул из баночки беленький квадратик. Обдул его, положил на обрезок доски. Некоторое время издали едва заметный квадратик лежал недвижим. Кто-то крикнул:

— Не выходит.

— Вы Прокопу дайте, он покажет.

Но Прокоп стоял спокойно, не обращая внимания на выкрики.

— Спичкой поджечь надо, — посоветовал кто-то.

Вдруг все зашевелились и приподнялись.

— Э-э, дым, глядите, дым.

Сначала струйкой, затем густым клубом пошел дым к потолку. Вдруг словно из середины кусочка, прорезался ослепительный огонь.

— Электричество! — крикнули из зала.

Все ярче и ярче становилось пламя. По залу пошел удушливый запах.

Скоро огонь стал слабеть, несколько раз мигнул, а потом и совсем погас. Люди кашляли, чихали, терли глаза.

Алексей затоптал тлевший обрезок доски.

— Видели?

— Люминация хорошая.

— На все село хватит.

Вошел милиционер с Евстигнеем.

— Еще привели! — оживились в зале.

Евстигней, вдохнув удушливый запах, начал чихать.

— Доброго здоровья, борода! — пожелал ему милиционер, а потом и сам зачихал.

— Чем это вы, чхи! — ах, пропасть! — навоняли?

— Евстигней Бутков пришел? — спросил Алексей.

— Попросили меня, я и пришел, — ответил Евстигней.

— Попросили? Чхи! Это я тебя попросил? — удивился милиционер. — Ах ты, борода!

— Здесь на тебя показывают, — начал Алексей усталым голосом, — что ты железные прутья в колхозные проса втыкал. В результате у шести жнеек лопнули шатуны, поломались ножи. Сознавайся!

— Никаких прутьев сроду в руках не держал, — спокойно ответил Евстигней.

— Вредитель! — вдруг рассвирепел Илья и бросился к Евстигнею.

Евстигней пошатнулся, словно его уже ударили, и растерянно смотрел то на Алексея, то на Илью.

Кузнец кричал и рвался из чьих-то рук.

— Убью! Не держите!

— Всех убить! — крикнул брат кузнеца, такой же жилистый. — Бей их, братка, нечего там дожидаться суда. Оправдает он, как было зимой.

— Дайте мне! — опять рвался Илья из рук мужиков.

— Да ты что? — крикнул на него Алексей. — Ты член партии?

— Алеша, — вдруг заплакал Илья, — лучше тут убить и самим отсидеть. Дайте карахтеру волю!

— Еще раз тебя спрашиваю — ты член партии?

За Илью вступился брат Васька:

— Ежели брат партейный, я нет, — и ринулся на Евстигнея, давя народ.

Евстигней нырнул в дверь к сцене, спрятался за декорацию. Ваську задержал милиционер, что-то внушая ему, но тот продолжал кричать:

— Я беспартейный! Мне можно.

Кузнецов кое-как успокоили.

Алексей подозвал Евстигнея и указал ему место возле стола.

— Рассказывай всему народу, какой ты вред делал. Один вред известен: зимой бросился тащить сбрую, увел жеребца, второй вред — подговорил баб закопать силосные ямы. Что еще делал, сам говори. А не скажешь — я за Илью не ручаюсь.

— Кому говорить-то? — с дрожью в голосе спросил Евстигней.

— Кому вредил, тому и кайся.

Евстигней передохнул, ощупал ухо. Лицо его, окаймленное рыжей бородой, было красно. Посмотрел он в грозные глаза собравшихся здесь людей и ни слова не мог вымолвить.

— Язык, что ль, прикусил! — крикнули ему.

— Сейчас, сейчас…

Собравшись с духом, выпалил:

— Прутья втыкала дочь моя Степанида.

— Она ведь колхозница?!

— А я на поля ваши и глаз не показывал.

— Сама дочь надумала или кто подговорил ее? — спросил Алексей.

— Сейчас… вспомню… Да, да… что-то сказал я, а что… да. Я говорю ей… А-эх! — и, отчаянно взмахнув рукой, пятясь, он пошел вглубь сцены.

В зале все еще чувствовался острый запах сгоревшего фосфора.

На пороге амбара, неподалеку от церкви, сидел парень с вилами в руках. Сидел он, как ему казалось, уже долго, и его томила дрема. Но помнил наказ милиционера — не спать, никуда не отходить и никого близко не подпускать.

К амбару подошел гурт чьих-то овец. Парень далеко отогнал их. Затем прибрела пестрая телка, и ее отогнал. И опять боролся с дремотой. Парня послали как раз в то время, когда он пришел с улицы и собирался лечь спать. Вспоминая теперь о постели, он клевал носом, но тут же вздрагивал и снова принимался курить.