Тогда же, после бесплодного года, проведенного с Ли Кэртисом и Джо Фланнери, я с ними порвал. Расставшись с «Олл-Старз», Ли подписал контракт на свою сольную запись, идя в кильватере БИТЛЗ и используя повальное увлечение всем происходящим из Ливерпуля.

Джо не пошевелил и пальцем, чтобы помочь моей карьере. Апогей наступил, когда Ли был приглашен на телепередачу с участием нескольких групп все из той же эпстайновской конюшни, старавшихся стать известными. И опять «Олл-Старз» оказались за бортом. Это породило чувство горечи. Путь к славе теперь был отрезан, а время — упущено. Парни пали духом, совсем расстроились. Они попросили меня заняться ими: так возникли «Пит Бест Олл Старз» («Все звезды Пита Беста»).

В группу входили: Тони Уэддингтон и Уэйн Бикертон, писавшие собственные песни; парень по имени Фрэнк Боуэн, не задержавшийся в группе надолго и замененный Томми МакГэрком; и наконец — я сам. Мы превратились сначала в «Пит Бест Фо» («Pete Best Four» — «Квартет Пита Беста»), а потом, после ухода Томми, — в «Пит Бест Комбо» («Pete Best Combo»).

Еще во времена «Пит Бест Олл-Старз» мы пригласили нового менеджера, очень близкого мне человека, а именно — мою мать. «Касба» закрылась в октябре 1963 года; с тех пор она не переставала работать для меня, но это оказалось очень тяжелым занятием. Мы могли догнать БИТЛЗ только если бы нам крупно повезло, и все же повторить их подвиг казалось почти невозможным.

Мо, женщина увлекающаяся и необыкновенно энергичная, отправилась с нашими записями в Лондон и нашла внимательных слушателей в «Декке» в лице Дика Роу и Майка Смита, которым мы не были совсем незнакомы. В июне 1964 года они выпустили нас под именем «Пит Бест Фо» на «сорокопятке», называвшейся «Я постучусь в твою дверь» («I'm Gonna Knock On Your Door»). А Мо продолжала ради нас стучаться во все двери подряд, бомбардировать прессу информацией и организовывать интервью с журналистами (в «Дейли Миррор» вышла колонка, озаглавленная: «Мама помогает экс-битлу снова попытать счастье»); машина, казалось, опять потихоньку заводится.

По иронии судьбы, выпуск нашей «сорокопятки» совпал с появлением в хит-параде другой песни, в которой я играл на ударных: «Ain't She Sweet», записанной Бертом Кемпфертом в Гамбурге, тремя годами раньше, в которой солировал Джон Леннон. К несчастью «I'm Gonna Knock On Your Door» не поднималась в списках популярности, и по истечении нескольких недель от моего первоначального энтузиазма не осталось почти ничего.

Нам пришлось теперь встретиться лицом к лицу с тем, что я назвал «невидимым щитом» — с чем-то вроде невидимой силы, которая, казалось, говорила: «Границу переходить воспрещается!». Это значило, что БИТЛЗ соткали паутину, которая преградила мне путь к «большой жизни». Этот барьер ощущался очень сильно. Он был неосязаем, но все же давал о себе знать. Он начинался приблизительно в 60 км от Ливерпуля — дистанция, которой ограничивались контракты, заключавшиеся с нами промоутерами. Пытаться пробиться в Лондон было все равно что доставать луну с небес. Затем даже Ливерпуль начал мало-помалу закрываться для нас, потому что «невидимый щит» придвигался все ближе.

Пока я был с БИТЛЗ, я был окружен дружбой и обожанием фанов. Я был «стариной Питом», но чары постепенно рассеялись после моего исключения. Когда же БИТЛЗ добились славы, проявлявшийся к моей персоне интерес и совсем пошел на убыль. Процесс этот был почти не заметен, словно работа воды, точащей камень.

Устроители концертов вычеркивали наши имена из списков исполнителей. И даже «Декка» незадолго до провала нашей «сорокопятки» убрала подальше все, что мы с ней записывали, — пылиться на полках архивов.

БИТЛЗ и не подумали протянуть нам руку помощи, ограничившись всякими вредоносными сплетнями, которые пресса с превеликим удовольствием печатала, вроде того, что я «…никогда не был одним из БИТЛЗ», «…никогда не улыбался», «…не был общителен, даже выглядел замкнутым». Никто из них не сказал ни единого доброго слова. Журналы в Великобритании и даже за океаном тиражировали безумные истории, в которых я покидал группу по причине болезни, а Ринго был призван исключительно потому, что я был слишком болен, чтобы играть на барабанах.

В 1965 году все эти россказни достигли предела злопамятности. Даже Боб Вулер, на которого когда-то такое впечатление произвел мой «хмурый, суровый, но великолепный» вид, больше не интересовался мной.

Пока БИТЛЗ с налета покоряли мир, взобравшись на вершину всех хит-парадов, моя группа переживала ужасно тяжелый период. Моих доходов едва-едва хватало, чтобы расплатиться с долгами, я урезал до минимума свои карманные деньги и едва наскребал мелочи на пачку сигарет. Мне стало невыносимо принимать факты такими, какими они были, и делать вид, что мне безразлично то, в чем я должен был бы участвовать: успех БИТЛЗ, часть которого, по моему мнению, по праву принадлежала и мне. В момент глубокой депрессии я решил покончить с собой, — секрет, который я никому не раскрывал до сегодняшнего дня.

Мы с Кэти жили отдельной семьей в трех комнатах второго этажа моего дома на Хэйменс Грин, в своего рода квартире, имевшей собственный вход и охранявшей нашу частную жизнь. В тот роковой вечер, когда весь мир, казалось, отвернулся от меня, Кэти отправилась в гости к своей матери.

Я методично подготовил свой уход: запер дверь нашей спальни на ключ и отрезал любой доступ воздуха, засунув под дверь полотенце, затем закрыл окно и положил подушку перед старым газовым радиатором, открыл газ и вытянулся в ожидании конца.