Андрей замялся, потупил голову и, чувствуя неловкость, сказал:

— Ребята, с моей стороны была шутка? Да?.. Я рад, что вы посмеялись. Вы ведь не зло смеялись? Правда?

— Правда, правда… То, что ты простоват немного, я давно знал, но не до такой же степени. У них же на руках будущая дурь. Неужели об этом до сих пор еще кто-то не знает? — ответил Санька.

В тоне брата Андрею послышалась издевка. Санька как будто бы стеснялся его.

— Да, конечно, дурь. Вы знаете, у нас ее в университете многие курят и за наркотик не считают. Я просто технологию сбора не знал.

Деревенские, закончив с "шорканьем", пригласили Саньку с Андреем пройти с ними на базу.

От заброшенного гурта веяло адским холодом. На деревянном полу были большие щели, через которые пробивалась трава. Ржавые поилки, пустые стойла, поломанные пластмассовые трубки с запекшимся внутри них молоком, лепешки коровьего навоза на каждом шагу, превратившиеся в кизяки правильной округлой формы. Парочка здоровых крыс перебежала дорогу и скрылась в щелях.

Пацаны остановились в кузнице, отделенной от гурта кирпичной кладкой. Деревенские достали из-под наковальни три газетных листа и обрезанную пополам пластиковую бутылку. Потом, поплевав слегонца на ладони, они принялись растирать их друг об друга. Черные, похожие на пластилин кусочки, падали на разложенные на полу листы.

— "Какие сосредоточенные лица у ребят. Такое ощущение, что дома строят. А этот контраст? Заброшенный гурт и молодежь, которая должна была бы трудиться хотя бы здесь, а она на угольках обманчивого колхозного величия нашла себе новое занятие, — подумал Андрей.

Деревенские парни, наконец-то, счистили с ладоней последнюю въевшуюся в поры "приятную" грязь. Сложив пополам газетные листы, добились расположения черных кусочков в одну линию. Далее, работая большим пальцем, стали эти кусочки давить на ладонях — "замацывать". Через некоторое время у всех троих оказалось на руках по крупному шарику. "Ручник" был готов к употреблению.

— Надо опробовать, — заявил Олег.

— Да, не мешало бы. Для чего мы тогда битых два часа на солнцепеке торчали… Конечно, стоит. Обязательно надо, — поддержал Романов.

— Чей будем курить? — чеканя слова, задал вопрос Олег и дернул головой, чтобы определить на место упавшие на глаза волосы.

— Твой, конечно. У тебя баш самый большой, твой и будем, — уверенно произнес Мишка.

— Да ну на фиг. Мы одинаковое время на поле пробыли. То, что у вас руки не из того места растут, я не виноват, — возразил Олег.

Препирательства могли бы продолжаться до бесконечности, если бы Олег, позеленев от ярости, не обратился к Андрею:

— Слышь, Спас. Ты, говорят, справедливый — рассуди.

Спасский, скромно до этого отмалчивающийся, ощутил собственную значимость и начал перебирать в голове варианты справедливого разрешения ситуации. Парни его не отвлекали, по их глазам Андрей прочел, что любое его слово будет воспринято как истина в последней инстанции, поэтому с ответом не спешил, боясь, что скоропалительный вывод заставит всех усомниться в его способностях третейского судьи, да и никого обидеть не хотелось. Поразмыслив, сказал, делая акцент на каждой фразе:

— Ты вот, Олег, про работу говорил. Что у тебя, мол, "шоркать" лучше получается… Так мне твои слова совковские времена напомнили. От каждого по возможностям — каждому по труду. Тогда равенство повсеместное было, никто не должен был выделяться из серой массы, а ты выделился. Сплошь и рядом происходило так, что лишнее надо было государству отдать, от себя отрезать, как тот же "план", и отдать. Не давалось, в общем, возможности рабочему или крестьянину стимула к дальнейшему труду. Потом система совершенствоваться стала. Чтобы низшие классы зависти к их товарищам по серпу и молоту не испытывали, правящие круги уравниловку придумали: всем по 220 рублей и лишь незначительные льготы передовикам производства путем премий, наград и так далее. Извращенная система. И я сейчас хот…

— Ну-у-у… Ты это какую-то демагогию развел, ничего понять нельзя, — перебил Олег, испытав легкий шок от непривычного построения речи.

— Да тут и понимать-то нечего. Андрюха на то намекает, что каждый от своего ручника должен отщипнуть ровно столько, сколько и другие. Правильно я, Андрюха, говорю?

Саньке в принципе было все равно, чей "план" курить: только бы поскорей. От томительного предвкушения перед будущим улетным состоянием у него аж настроение поднялось, мурашки по коже побежали.

— Именно это я и имел в виду, — поставил пафосную точку Андрей.

Деревенские переглянулись. Все трое отломили небольшую часть от своих шариков и стали "кропалить". Воронцов достал две папиросы, вытряхнул из них табак и поженил его с "кропалями". Затем, сделав вмятины ("пятки") на фильтрах, засыпал песочно-черное крошево в папиросы, или на местном наречии — "забил". Получилось две "пули".

— Взрывай, — обратился Мишка к Саньке.

Тот не заставил долго себя упрашивать. Наслюнив папиросу, подкурил. Совершая частые затяжки, знаком показал, чтобы ему подали "банку". Перевернув папиросу обратной стороной, стал через скрученную из газеты трубку закачивать дым в пластиковый обрезок. Молочное облако, похожее на гриб после атомного взрыва, клубами разрасталось на дне. Поочередно все, кроме Андрея, вдохнули наркотический дым, приложившись к трубке.