— Что всё? — спросил Митька.

— А я и сам пока не знаю, — ответил Андрей. — До предела деревня дошла. Дальше — пропасть. Положение в Кайбалах, как я успел заметить, ещё не такое безнадёжное; соседство с городом спасает. Там, как никак, работу подыскать можно… В мечтах-то я вижу другие деревни. Богатые красивые добротные избы, мощёные улицы, тучные стада скота, засеянные рожью и пшеницей поля, счастливые довольные лица людей. А на деле — чёрная пропасть без начала и конца… А мечты — это игры бессильного ума, теряющего у заоблачных берегов драгоценное время, отведённое человеку на то, чтобы изменить себя и мир.

— Андрей, я вот о чём сейчас подумала. Давайте не будем уходить в дебри. Пусть флаг будет чёрным, а на нём… на нём звёзды. И звёзд столько, сколько сейчас вместе с нами ребят. Мы же ночью флаг обсуждали, звёзды мерцали, и звёздами были мы.

У Спасского сонливость как рукой сняло. Деревенские не переставали его удивлять. Сначала Забелин, теперь Наташа.

— А у тебя поэтическая натура. Красиво выразилась. Пройдёт время… Может быть, десять, двадцать, пятьдесят лет, и страна будет другой… Жить в ней, могу вас заверить, нам не придётся.

Спасский рассмеялся.

— Доживать, — грустно улыбнувшись, добавил Белов.

— При хорошем раскладе, — заключила Наташа.

— Если бросим пить и курить, — добил Андрей и продолжил: "Солнце будет палить, падать снег, лить дождь, дуть северные жестокие ветры, и чёрное поле кайбальского флага станет от времени белым. Звёзды исчезнут, померкнут… Да вон заснут, как наши ребята на крыльце.

Андрей заметил, что Митька ушёл в себя.

— Митя, ты что? Загрустил что ли? — спросил он.

— Да ну вас… Хотя ладно… Так и быть — скажу. Вам-то хорошо, а мне теперь точно влетит по первое число. Мать скажет: "Опять всю ночь где-то шарахался". Не поверит она, если я расскажу ей, о чём мы здесь говорили. Будет снова трындычать, что я нажрался, пропил последнюю совесть, а я ведь ни капли в рот.

***

Новый день народился, похожий на предыдущие и отличный от них. Облака, как взбитые сливки, с пепельной подливкой на нижних ярусах медленно кочевали по небу. Деревенский пастух, Асташонок Васька, на вороном коне вылетел на деревенскую площадь и остановился. Норовистый скакун раздул ноздри и непокорно попятился назад.

— У-у-у, кур-р-рва, — гаркнул Васька и с силой натянул поводья, принудив животное застыть на месте.

Небритое матовое лицо пастуха говорило о вчерашней попойке. На Ваське были кирзовые сапоги, требующие некосметического ремонта, спортивные штаны в заплатах и чёрная болоньевая куртка — без явных, различимых глазом дыр, но несколько стесняющая движения в районе подмышек.

Сдалека конь казался сытым, а выступавшие гармонью рёбра свидетельствовали лишь о том, что Васька (так звали животное) не ленивая заевшаяся кляча, а скакун в теле.

К своему тёзке Асташонок питал самые нежные чувства, то есть по пьяным дням совершал с лошадиной мордой троекратное, по русскому обычаю, целованье.

Запланировано-небрежный вид обоих представлял собой голодную независимость. Человек с Васькой были друзьями и напарниками по работе. Симбиоз двух Васек мог бы привести к открытию в селе Кайбалы нового подкласса людей или лошадей — кентавра, но для этого Ваське-коню надо было бы произнести одну ключевую фразу, употребляемую хозяином в КУМе, а попросту Кайбальском универсальном магазине.

— Светик, взвесь водочки, — вот всё, что требовалось от совсем даже неглупого и способного животного.

Но Ваську-коня по каким-то непонятным автору причинам в магазин не запускали, поэтому быть ему до скончания века необразованной скотиной и слушаться во всём нетрезвого венца творения Ваську-человека.

— Здорово, Васька, — окликнул пастуха Митька.

— Здоровей видали, — немного погодя ответил один из напарников.

По летнему обыкновению ранёхонько потянулись в стадо коровы, переваливаясь с боку на бок, роняя шлепки свежего запашистого навоза. Одни шли самостоятельно, другие в сопровождении людей. То и дело окрестности оглашали разящие удары бичей, если кому-либо из игривых бычков приходило на ум свернуть налево с проторенной тропы, ведущей к месту общего сбора. Заспанные люди встречались, обменивались приветствиями продолжали идти уже вместе, вяло перебрасываясь словами.

Митька завидел среднего брата и подошёл к нему.

— Как обстановка в доме? — нетерпеливо спросил старшой.

— Обстановка-то?.. Нормальная обстановка. Вот коров веду.

— Не тяни, дура. Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю. Выкладывай, а то всыплю.

— А это ты видел?.. Всыплет он, — сказал Серёжка, указав на прут в руках.

— Какая, блин, спрашиваю в последний раз обстановка? Не буди во мне зверя, Серёга, а то тебя и прут не спасёт.

— А я тебе говорю, что обстановка нормальная. Одна проблема. Батя пообещал, что вырвет тебе ноги и скормит их собакам, — сказал младшой, состроив довольную гримасу.