По возвращении в Париж

Тара тут же хватает свои подарки: оригинальный рисунок с изображением зеленой Тары, розово-серебристое сари и великолепный Ганеша из разноцветного плюша. Должна признаться, я себе тоже купила такого Ганешу, только поменьше, который прекрасно умещается в сумочке.

Ганеша – один из сыновей Шивы. Он такой хорошенький со своей слоновьей головой, четырьмя руками и толстым, как у Будды, пузиком. У Шивы с его третьим, разрушительным глазом был поганый характер, ох уж и натерпелся от него бедняга-сын, который вместо того, чтобы стать законченным невротиком, сумел превратиться в полную папашину противоположность. Настоящий подвиг. Ганеша – замечательный пример компенсации, затюканный ребенок, ставший защитником человечества. Он разбирает все завалы, возникающие на пути к новым приключениям, облегчает реализацию планов, и потом, это божество зрелищ, – словом, он просто создан для меня и Тары.

Пусть Ганеша хранит ее во всех приключениях! Да, бог Ганеша, защити мою дочку, освети ей горизонт, сохрани ее улыбку, потому что, если хоть что-нибудь плохое случится с Тарой, мне придет конец, я сойду с ума – просто и окончательно, я погибну без малейшего желания выжить. Тара – мой единственный рубеж.

Мой почтовый ящик переполнен. Я нахожу там два десятка писем от читателей, пересланных мне издателем. Я люблю эти письма, узнаваемые из тысячи других, оригинальные, личные, часто с цветными марками. Они заряжены добрыми чувствами, как батарейка. Каждый раз, читая их, я чувствую связь с человеком. Восторженный читатель легко открывает душу, даже свою интимную жизнь, это создает странное ощущение трогательной и виртуальной близости.

Письма часто бывают очень хвалебными, и, даже если я прорабатываю эту проблему с психологом, комплименты всегда вызывают у меня чувство неловкости.

Не вижу никакой моей заслуги в том, что я борюсь за жизнь. Достаточно повторяла мне Клер: «Человек по сути своей запрограммирован на выживание».

В глубине души я не признаю за собой особых талантов и оцениваю себя критически.

Чтобы принять комплимент, надо иметь готовую благодатную почву, на которой есть след, зародыш этого комплимента, как бы стволовая клетка, которая поможет комплименту прирасти, прижиться. Надо признавать за собой некоторую ценность, и тогда каждый комплимент будет ее подпитывать и придавать ей новый блеск.

Когда я слышу комплимент, мне кажется, что я не могу его принять. Чувство собственной ценности мне не знакомо. Жаль. Комплимент не входит в меня, а скользит по поверхности. Я улыбаюсь – и он исчезает.

Моя психологиня объясняет, что чувство собственной значимости связано с самооценкой, с тем взглядом на себя, который мы выработали еще в детстве, в самом начале. Это глубинная связь с собой, интимная и часто бессознательная. Родительская любовь выстраивает веру в себя, и затем жизнь ее либо усиливает, либо подвергает испытанию.

Отец и мать любили меня, не выражая этого по-настоящему. Недоразумение, скорее всего, идет от этой их сдержанности. Дети – это маленькие Фомы неверующие, им нужны доказательства любви, чтобы поверить, слова, ласки. Я плохо истолковала родительскую любовь. Теперь работаю над другой версией. Но зло, в общем-то, уже сделано, я никогда не чувствовала себя достойной любви. И жизнь ничего не поправила: ВИЧ, разрушительно действующий и на близких, моя недоученность в семье, где все верят в науку, случайно пришедшая слава, как луч прожектора, высветивший меня и как будто приросший навсегда.

Я быстро просматриваю почту и откладываю письма на стол: прочту позже. Новостей от незнакомца нет. Хотя передача Деларю только что прошла по телевизору.

Звонит Лили – в слезах. Ее бросил певец. «У него крыша поехала». Они страшно разругались из-за денег. Лили за все платила, и ей это надоело. Он чуть не дал волю рукам. Все произошло в ресторане. «К счастью», говорит Лили и плачет. Он был не в себе, под коксом, пьяный, наелся таблеток, – отличный коктейль, чтобы испортить вечер и разбить ей жизнь. На самом деле я слушаю эту новость с облегчением, но надо выражать сочувствие. Он был ненормальный, безбашенный, бессмысленный человек, а моя Лили – слишком мягкосердна, доверчива, готова на все, чтобы услышать «Я люблю тебя».

«У сердца доводы свои, и разум им не внемлет»… Блез Паскаль, мой знаменитый предок. Сердце у моей Лили, после того как она развелась с мужем, разумом не отличается. Я знаю слабости натуры моей замечательной подружки.

Легкость и постоянное хорошее настроение – это качества, которые деликатные натуры вырабатывают как противоядие, чтобы выносить испытания. Моя Лили – человек подраненный, в силу жизненной необходимости перековавшийся в хохотушку. Ее развод – событие, которое напрасно считают заурядным, – глубоко ранил ее и обесценил в собственных глазах. Она глубоко любила мужа. Она познакомилась с ним задолго до того, как он разбогател. Ей нравились его раскрепощенность и способность восхищать ее. В один прекрасный день, холодно и спокойно, он объяснил ей, что прошло десять лет и он больше не испытывает к ней желания, что это, в общем, нормально: время, привычка. Ему скучно с ней, они теперь слишком хорошо знают друг друга, пресловутая загадка исчезла, а жизнь слишком коротка, чтобы продолжать брак на таких условиях. Бизнесмен, ставший миллионером, просто ушел к другой женщине – моложе, сексуальней и, естественно, загадочней, поскольку он ее едва знал. Мужчины никогда не снимаются с якоря, не присмотрев себе какую-нибудь гавань.

Я приглашаю Лили к себе, она соглашается, она не хочет, чтобы сын видел ее в таком состоянии. С ним пришла посидеть бабушка. Я спускаюсь вниз, в известный магазин, который производит легальный наркотик, вызывающий привыкание: шоколад. Лили его обожает – особенно черный, почти горький, «настоящий», как она говорит. Я хочу самого лучшего, покупаю изысканнейшие шоколадные конфеты и даже иду у себя на поводу, прихватив пачку вафель в молочном шоколаде, которые хорошо бы вообще запретить. Прошу упаковать шоколад для Лили в красивую красную коробку, потом передумываю: «Нет, в зеленую, пожалуйста». Страсти я предпочитаю надежду.

Лили со слезами на глазах благодарит меня. Она непричесанная, ненакрашенная, небрежно одетая. Теперь ей на все плевать, говорит она.

– И кому мне нравиться?

– Мне, черт побери!

– Ты права, красавица, давай станем лесбиянками…

Я не это имела в виду. Я улыбаюсь Лили и смотрю, как она поглощает шоколад с такой жадностью, что перепачканные им зубы делают ее похожей на мадам Тенардье из «Отверженных».

Чтобы подруге, пережившей любовную трагедию, стало легче, благотворная тактика только одна: слушать. Я слушаю Лили с той бесконечной любовью, которую я к ней испытываю, я держу ее за руку, как часто держала она меня, я уверена, что все это быстро пройдет и что она найдет кого-нибудь под стать своим достоинствам, если только сможет влюбиться в мужчину, который хочет ей добра.

Но я ничего не говорю. Советы часто бесполезны, особенно по горячим следам.

Через несколько часов я вынуждена прекратить ее слушать, потому что мне нужно к психологине. Я целую Лили, которая собирается идти домой, несмотря на мое предложение отдохнуть у меня.

– Ты так мне помогла, красавица, – говорит она, уходя.

У психологини

– Итак, Шарлотта…

– Мне кажется, мы не виделись целую вечность.

– Ровно три недели.

– Поездка в Индию была просто невероятной…

Я делюсь с Клер своими загадочными ощущениями дежавю. Река за Тадж-Махалом, про существование которой я не знала, невидимая от входа, мужская рука в моей руке, слезы перед озером Удайпур…

– Как вы упорны, узнаю вашу вечную черту… Но что вы вообразили? Что вы переживаете чувства, которые принадлежат вашему донору? Романтический опыт клеточной памяти? Но какая влюбленная женщина не испытывала перед Тадж-Махалом ощущение дежавю?

– Но я же описала реку, протекавшую с другой стороны, до того, как увидела ее, она же нигде не обозначена, я же там была впервые!

– Я верю вам, все это может вызвать смятение… Что сказать вам… Ощущение дежавю – распространенное явление, которое каждый человек испытывал, по крайней мере однажды в жизни. Оно возникает в сильном эмоциональном контексте и тогда, когда люди переживают событие, которого долго ждали или опасались. Ваше предварительное описание реки, которой вы никогда не видели, может быть всплывшим воспоминанием, каким-то забытым образом. Бессознательная память – это как подводная часть айсберга. Я не верю ни в ясновидение, ни в клеточную память, ни в ту эзотерику, за которую вы так цепляетесь. Если вас интересует именно это, вы должны понимать, что я некомпетентна и не могу дать вам ответ…

– Но с кем мне тогда про это поговорить?

– Прежде чем говорить о «необъяснимом», убедитесь, что его действительно нельзя объяснить. Подумайте, как вы могли узнать о существовании этой реки. Ищите – путеводитель, книга, фото, может быть, когда-то давно… Поверьте мне, если нам удастся понять все, что объяснимо в нашем поведении, тогда оставшаяся часть необъяснимого или иррационального будет совсем крошечной… Не стоит недооценивать огромные возможности нашего мозга, невероятные соединения, которые мы можем осуществлять, сильно подействовавшее фото, виденное несколько лет назад, может внезапно всплыть в памяти, хотя мы думаем, что забыли о нем. Прежде чем интересоваться тайнами клеточной памяти, попытайтесь прояснить тайны вашей собственной памяти…

Когда вы впервые увидели изображение Тадж-Махала? Вы созданы, чтобы влюбляться, и этот символ любви наверняка запал в вашу душу очень давно – но когда?

– Ну, знаете…

– Забудьте про клеточную память, исследуйте свою… Идите, припоминайте…

– Я не помню первой увиденной мной фотографии Тадж-Махала…

Я на несколько секунд замолкаю и даю волю памяти. Побуждаемая Клер, я теперь помню конкретный образ.

– Это наверняка не первое зрительное впечатление, но когда я была на реабилитации после пересадки, в коридоре висел плакат с Тадж-Махалом, на который я смотрела и мечтала…

– Прекрасно, может быть, на нем присутствовала эта река… Вы вспомните и другие образы… Наши способности запоминать поразительны. Забвения практически не существует, наши воспоминания находятся в дремлющем состоянии, это прекрасно доказывают гипноз и психоанализ. Попытайтесь понять все, что объяснимо, прежде чем увлекаться тем, чему объяснения нет. Попытка укрыться в иррациональное часто бывает бегством от реальности.

Июнь 2006 г.

Утром – несколько сообщений. Доминик Бенеар спрашивает мое мнение о театральной пьесе «Память воды», которую я получила и еще не прочла. Марианна из ассоциации «Подари жизнь» сообщает дату следующей акции в Люксембургском саду: запуск воздушных шаров 7 июня в 15.00, в присутствии министра здравоохранения Розелин Башло. Генриетта просит перезвонить ей в больницу по поводу Стивена, а Натали, заместитель моего редактора, получила на мое имя заказное письмо. Чтобы не тратить время, поскольку «дело вроде срочное», она предлагает мне зайти на улицу Шерш-Миди и забрать его (это недалеко от дома).

Я охвачена внезапным возбуждением. Кому перезванивать первой – Генриетте или Натали?

Генриетта снимает трубку после первого звонка и, как только узнает меня, начинает говорить шепотом:

– Вы не могли бы перезвонить попозже?.. Или нет, я сама вам перезвоню, так будет лучше. При первой возможности…

И, не дав мне времени ответить, вешает трубку. Что такого она хочет сказать, что даже нельзя произнести вслух? И кто был с ней рядом?

У Натали включен автоответчик. Я поспешно одеваюсь и бегу к издателю. Пятнадцать минут – и я на месте.

Улыбчивая стажерка отвечает мне, что у Натали встреча, но она слышала, как та упоминала про письмо, полученное сегодня утром, – оно должно быть где-то в этой куче бумаг, говорит она устало.

– Как приятно увидеть вас в жизни – и в хорошей форме… – робко говорит она, роясь на столе у Натали – и ничего не находя. Сейчас загляну к ней. Наверное, она взяла папку на встречу.

У меня звонит телефон, это Генриетта. Я сажусь в тесном уголке, напротив книжных стопок.

Генриетта – поспешно:

– Я не могу долго говорить, деточка, но доктор Леру не участвовал в операции по пересадке вашего сердца…

Я прерываю Генриетту и предлагаю перезвонить ей через минуту – я вижу, что Натали торопливо входит в комнату с письмом в руке. Она протягивает мне конверт, я тут же узнаю его.

– Здравствуйте, Шарлотта, все в порядке? Вот заказное письмо – какой-то поклонник хотел, чтобы вы наверняка получили его послание, видимо, там что-то важное! Правда, мне кажется, адрес фальшивка, посмотрите, как забавно. Если у вас кончились фотографии для поклонников, у нас еще есть несколько экземпляров.

– Его адрес?!

– Да, адрес отправителя, это заказное письмо, но прочтите сначала!

Я беру письмо.

– «Жан Марэ, рю де ля Пэ, 75011 Париж». Черт знает что, рю де ля Пэ совсем не в одиннадцатом округе Парижа!

– Может, адрес и фальшивка, – говорит стажерка, поднимая голову. – Но он наверняка что-то означает. Во всякой выдумке есть доля смысла…

– Справедливо. Автор этого послания – человек тонкий.

Стажерка встает, подходит ко мне и читает, заглядывая через плечо. Я комментирую адрес:

– Жан Марэ? Красивый актер, вроде и все… Рю де ля Пэ? Встречается в игре «Монополия», в песне певицы Зази, это магазины дорогих ювелиров, – никакого отношения ко мне… Одиннадцатый округ? Жила там, но так давно…

– Если эта улица не в одиннадцатом округе – я Парижа не знаю, я сама из Орлеана, – значит цифра одиннадцать что-то означает.

– Одиннадцатый месяц – ноябрь? Больше ничего в голову не приходит. Лучший месяц в году, у меня в ноябре день рождения!

Натали с любопытством выслушивает наши умозаключения, потом извиняется – ей надо вернуться на встречу. Увлекшись игрой, я продолжаю рассуждать с любопытной стажеркой, которая напоминает мне Лили, иначе говоря – Мисс Марпл.

– Зато день не тот – я родилась двадцать девятого.

Четвертого ноября? Ой, дошло! Да это настоящий Код да Винчи! Это дата моей трансплантации.

– При чем тут письмо?

– Долго объяснять… Спасибо вам за помощь, вы невероятно проницательны, удачной вам стажировки!

– Я обожаю детективы, поэтому и хотела стажироваться здесь.

Да, случайностей не бывает.

– Все правильно, только это не детектив, а моя жизнь. До свидания и удачи вам. Как вас зовут?

– Анн-Мари.

– Как мою маму.

– Я читала вашу книгу, ваша жизнь немного похожа на детектив, – говорит Анн-Мари мягко и снова погружается в свои бумаги.

Выходя из издательства, я тут же перезваниваю Генриетте, которая тараторит:

– Ах да, деточка, я вам сказала, что доктор Леру не участвовал в трансплантации. Но! И это только ради вас, пообещайте мне, что это останется между нами, – зато его подпись стоит под операцией по забору трансплантата утром того же дня, когда случилась ваша пересадка сердца, – четвертого ноября в пять часов девятнадцать минут.

– Моего трансплантата?!

– Нет! Какого-то трансплантата. Трансплантируемые органы полностью анонимны, в любом случае я не могу сказать имя, но мне показалось, что эта информация, которую я имею право сообщить, покажется вам интересной.

– Да, конечно… Вы еще встречаете Стивена?

– Да, я периодически вижу его. Ей-богу, никаких особых событий. Кажется, он оправился от разрыва и перевода в другое отделение.

– От разрыва – точно, но почему вы говорите «оправился от перевода в другое отделение»?

– Потому что, по моим сведениям, это был не его выбор… А вы, деточка, как себя чувствуете, когда меня навестите?

– Скоро, Генриетточка, у меня через месяц следующая биопсия.

Я прощаюсь с Генриеттой и на несколько секунд забываю про красивый конверт, который держу в руке. Стивен участвовал в заборе трансплантата за несколько часов до моей операции по пересадке сердца… Отчего же он не сказал мне об этом? Он прекрасно знает дату моей операции, она написана на первой странице моего медицинского досье. И я много раз упоминала о ней в моих кошмарах.

Я глажу нежную шершавую ткань стаффордского конверта, обезображенную желтыми наклейками заказного отправления. Присяду-ка я в этом уютном чайном салоне, расположенном через дорогу, где иногда бывают знаменитости. Сегодня звезд нет, нет вообще никого, только я и официантка, расстроенная безлюдьем. Я, как обычно, заказываю чашку белого чая, кусок лимонного торта и в виде исключения – мини-ромовую бабу. Мне нужно набраться сил и мужества. Я открываю письмо.

Дорогая Шарлотта ,

Ваш поступок потряс меня, породил во мне глубокое смятение. Конечно, я сразу все понял. Я узнаю в нем вас – трогательную и полную вдохновения. В этот сокровенный момент вы обращались не ко мне одному.

Я ощутил вашу силу, вашу волю. Как прекрасны ваши глаза. Какой вы прекрасный человек. Смогу ли я однажды выдержать силу вашего взгляда, оказаться с вами лицом к лицу? Не думаю.

Я уверен, вы поймете мое решение.

С сожалением, но с уверенностью, что так будет лучше для нас, я прекращаю писать вам. Я не хочу вносить сумятицу в чувства. Для этого вы мне стали теперь слишком дороги. Вы достойны того, чтобы безраздельно владеть сердцем мужчины. Мне же невозможно встретиться с вами и не вспомнить при этом дорогого мне человека, я буду виноват перед вами обеими.

Как бы тяжело мне это ни было, я должен прекратить нашу переписку. Скоро я на несколько лет уеду за границу. Я давно ждал возможности изменить свою жизнь и, если это возможно, дать себе еще один шанс.

Прежде чем покинуть вас, я хотел бы снова извиниться за эту необходимую анонимность, за символический адрес и, главное, снова сказать вам, насколько радует меня эта новая жизнь в вас. Я уверен, вы будете и дальше дарить людям надежду. В этом ваша миссия.

Я счастлив, что внес в нее свой вклад.

Я никогда не говорил «прощайте», это слово мне неизвестно, и я просто целую вас на прощание.

X

Я складываю письмо, борясь с сильным волнением, я узнаю его уникальный стиль. В моей улыбчивой броне есть тайная трещина, которую, покидая меня, мужчины каждый раз углубляли. Невыносимое чувство одиночества. Быть брошенной, забытой, одинокой, с этой гулкой пустотой в теле, с зияющим, невостребованным сердцем. Сегодня я чувствую одиночество, сознавая, что у этого чувства нет основания, оно беспочвенно, глупо.

Я втайне надеялась, что возникнет какая-то форма связи с этим незнакомцем, безотчетно я ждала этого письма, подстерегала его в своем одиночестве, я дотронулась до ожерелья, чтобы получить его. Лили права с самого начала, но я отказывалась признать, что хочу встретить этого человека. Мне нравятся его стильные, необыкновенные письма, их романтическая фантазия, их доброжелательность.

Я никому не скажу о последнем письме. Я не перечитываю его, прячу в конверт навсегда, повторяя как мантру: «Он прав, он прав», – и возвращаюсь домой.

Вечером, прежде чем лечь возле дочки, я с удивлением обнаруживаю, что думаю о Стивене, пока на экране бегут титры телефильма «Побег». Начинается та мирная стадия, когда воспоминание почти не причиняет боли. Я вспоминаю нашу первую встречу у него в кабинете. Я слышу, как он говорит мне, с ласковым воодушевлением, тоном то ли поклонника, то ли врача. Что же он такого сказал, что вспомнился мне именно сегодня?

«Здесь вам была проведена пересадка, как, впрочем, и забор трансплантата…» Перед тем как заснуть, я вспомнила эту фразу, на которую тогда не обратила внимания. Это не было записано в моем медицинском досье, но Стивен говорил уверенно, потому что он участвовал в заборе моего трансплантата. И если он провел умственную параллель между этой операцией и моей пересадкой, значит у него была уверенность, что этот трансплантат предназначался мне.

Я представляю себе, как в одной и той же больнице, в нескольких метрах от операционного блока, где все готовится к операции, отвечая на вопросы хирургов о совместимости наших сердец, возможно встретившись с ними, он наверняка знал о том, кто именно был моим донором.

Марианна попросила меня прийти к ней в Люксембургский сад на символический запуск розовых воздушных шариков ассоциации «Подари жизнь». Будут присутствовать госпожа министр, пресса и несколько человек, перенесших трансплантацию сердца.

Я прихожу, как всегда, вовремя. Пунктуальность – часть моего воспитания. Марианна тепло встречает меня, она немного волнуется, вот-вот приедет министр. Протокол должен соблюдаться неукоснительно. Госпожа министр должна появиться последней, чтобы не ждать. Мэр округа уже прибыл. К небольшому скоплению людей прибавляются немногочисленные полицейские в штатском. Я удивляюсь, как мало пока что собралось народу. Подхожу к молодой женщине, которая своим видом сразу же вызывает у меня симпатию. Рядом с ней – нетерпеливый малыш, который пытается завязать вокруг своего запястья все веревочки от своих шариков разом. Гелий легонько тянет вверх его руку. Я узнаю, что мальчику восемь лет. – Это мой сын, – гордо сообщает мне женщина. – Год назад ему сделали операцию по пересадке сердца.

Некоторое время я молча наблюдаю и думаю о том, сколько всего вынес этот ребенок. Мать говорит, что восстановление прошло довольно быстро, он не испытывал болей. Единственное мрачное воспоминание – это лекарства против отторжения тканей и серьезные почечные осложнения, которые со временем могли бы привести к отказу почек и вынудить его жить на постоянном диализе. Я улыбаюсь мальчугану. Оказывается, в моем сознании пересадки органов были уделом только изношенных органов взрослых больных. А ведь Марианна рассказывала мне о врожденных сердечных аномалиях у детей. Но эта реальность совершенно стерлась из моего мозга. Я присаживаюсь на корточки вровень с мальчиком: какая у него потрясающе открытая улыбка. Он счастлив – стоять вот так в теплом воздухе начинающегося лета, одну руку гелий тянет вверх, другая – цепляется за мать.

– Я – Шарлотта, а ты?

– Матье.

– Классные у тебя шарики, хочешь еще?

– Хочу, только придется держать меня, чтоб я не улетел.

– Честно, буду держать.

Потом я расстегиваю одну пуговицу своей блузки и показываю Матье то общее, что у нас есть, – тонкий шрам, как застежка-молния на сердце, – и спрашиваю:

– Знаешь, что это такое?

– Шрам – такой же, как у меня.

– Да. Это знак воинов.

– А когда будем отпускать шарики?

– Мы ждем, пока появится очень важная тетя, она будет приветствовать воинов, – тетя из правительства!