До премьеры осталось несколько дней, и меня буквально выкручивает. От страха меня тошнит, и впервые в жизни со мной в течение нескольких недель случаются регулярные приступы мигрени, которые совершенно исчезнут после премьеры.

Мама была подвержена приступам мигрени. Она запиралась у себя в комнате в поисках темноты и тишины, потом через несколько часов выходила оттуда, ни на что не жалуясь и только сожалея, что не могла быть с нами. Лицо ее было мертвенно-бледным. Боль словно высасывала из нее все соки. Первыми симптомами обнаруженного у нее рака глаза были приступы мигрени редкой силы. Что же вызывает это недомогание у меня – стресс, непривычная нагрузка на память или воспоминания о матери?

Премьера проходит с успехом. Мне дарят прекрасные цветы, в мою гримерку заходят коллеги, выражая восторг и удивление. Но мой страх не покидает меня. Однажды вечером, за несколько минут до выхода на сцену, меня охватывает необоримая рвота. Коллеги беспокоятся за меня, они готовы отменить спектакль. Я не могу выйти из строя. Все пройдет, я уверена. Я отказываюсь. Я прошу только задержать начало на несколько минут. Мы играем спектакль как ни в чем не бывало.

Пьеса пользуется успехом у критиков, зрителей приходит много, по крайней мере в первые два месяца. Мне говорят: «Нам вас так не хватало», и мне нравятся эти слова. Аплодисменты гальванизируют меня, наполняют дрожью, – когда я слышу «браво», все во мне переворачивается. Вновь пережитый гул одобрения, любовь публики напоминают мне о том, как тягостно было мое актерское одиночество.

– Смотри, какие красивые! Это мои любимые цветы. Какой прелестный сладкий запах…

Костюмерша протягивает мне букетик фиалок размером с кулачок, без записки, перевязанный волоконцем рафии.

Его просил передать тебе один мужчина. Он почти ничего не сказал. Я не смогла уговорить его зайти и поздороваться с тобой. Застенчивый, но красивый, очень привлекательный мужчина…

– А какой? – спрашиваю я у Жанны, вдыхая запах сине-фиолетовых цветов с желтой сердцевинкой.

– Брюнет, с длинными волосами, красивая улыбка, цвет глаз не видела, он быстро ушел.

– Обожаю фиалки. Ты знаешь, что их запах ощущается только один раз? Он нейтрализует обоняние на несколько минут, потом они больше не пахнут…

– На языке цветов они означают тайную любовь. Синий цвет – цвет тайны, – просвещает меня Жанна.

– А я предпочитаю любовь явную.

На следующий вечер, когда мы смываем грим, Флоранс, одна из моих сценических партнерш, с которой мы делим гримерную, заговаривает со мной:

– Шарлотта, справа во втором ряду сидит мужик и просто не сводит с тебя глаз. Ты заметила? Красивый…

Нет, я ничего не вижу, когда играю. Меня нет, я переношусь куда-то в другое место. Даже на аплодисментах я не могу по-настоящему разглядывать лица. Я скольжу взглядом по залу и чувствую любовь – многоликую, анонимную, пульсирующую любовь зрителей.

Я не могу смотреть на кого-то конкретного, меня это полностью сбивает. Во время спектакля «Грязные руки» Жан-Поля Сартра в Театре Антуан много лет назад один человек приходил смотреть на меня каждый вечер две недели подряд. Это меня невероятно сбивало, я даже забывала текст. Я могу воспринимать публику только как единое целое, как доброжелательно настроенную массу…

– Мадам, вам фиалки, – радостно объявляет Жанна.

– Опять? От того же человека?

– Да. Он по-прежнему красив, застенчив и неразговорчив.

На сцене Флоранс незаметно кивает мне в сторону правой части зала, прямо передо мной. Я понимаю ее и отказываюсь смотреть. Я хочу оставаться полностью в роли.

– Сегодня фиалок не было, Жанна?

– Сегодня – нет.

– Он снова сегодня приходил, тот парень, ты не заметила?

– Нет… Значит, человек с фиалками – не он.

Назавтра Флоранс говорит мне, что она его не видела.

Он же не может приходить каждый вечер.

Теперь у меня в гримерной шесть букетиков фиалок, из них два – совершенно увядшие. Я кладу их на этажерку, чтобы засушить. Вчера я несколько минут ждала в коридоре, в том самом месте, где этот дикарь обычно протягивает Жанне букет фиалок. Напрасно.

Седьмой букет становится детонатором. К тесемке из рафии прикреплен кусочек бумаги, на котором написано: «Вы лучезарны».

На этот раз я пытаюсь рассмотреть первые ряды. Трудно смотреть сверху вниз. Обычно я в поисках вдохновения поднимаю взгляд. Ничего не вижу, но продолжаю вглядываться. Вечером цветов нет, и дикаря в зале тоже нет.

Три дня спустя Флоранс уверяет меня, что он точно был и сидел по-прежнему примерно в том же месте. В партере, второй-третий ряд, совсем справа.

Однажды вечером мне удалось все же поймать его взгляд, он возник из темноты, как вспышка огня.

Я видела его только один раз. Как запах фиалок, его глаза ослепили меня, выключили зрение. Продолжала играть на автомате. Это был человек с синими цветами, «дикарь», как его звала Жанна, я узнала его. Он придет встретиться со мной, это неизбежно. А если не придет, я сама его отыщу.

Потом он исчез. Несколько вечеров я безуспешно обшаривала взглядом первые ряды. Никаких следов безымянного мужчины, цветы прекратились.

Мне дарили другие букеты. Я помню роскошные красные розы, крупные бутоны скрывали лицо Жанны, помню коробку карамели с соленым маслом, которую она съела за несколько часов, но фиалок больше не было.

Жанна горюет вместе со мной. Она досадует, что не сумела убедить того человека зайти и поговорить со мной.

Я часто вспоминаю его взгляд. Потом однажды вечером, глядя на засохшие букетики, я понимаю, что воспоминание о человеке стерлось, как мимолетный сон. Я забыла «дикаря». Я засушиваю фиалки и успокаиваю наконец свое клокочущее сердце. Я знала похожие отношения, случались настойчивые поклонники, которые вдруг исчезали раз и навсегда.

Я познакомилась с актрисой и режиссером Майвенн Ле Веско – она новатор и тонкий человек, она приходит ко мне за кулисы сказать, насколько ей понравилась моя игра. Она готовится снимать новый фильм «Бал актрис» [21] и хотела бы отвести там роль для меня. Я счастлива, – не признаваясь себе, я надеялась, что эта театральная постановка породит у кого-нибудь желание поработать со мной. Я часто слышу, как разговаривают в гримерной мои партнерши, актрисы Флоранс Пернель и Валери Бенгиги, которые как будто завалены проектами, предложениями ролей. Им под сорок, и их карьера на подъеме. Я слышу, как они возбуждены, я понимаю их. Я рада за них. Иногда они внезапно смолкают, замечая мое молчание, потом заговаривают на другую тему.

Сегодня вечером на спектакле я сбиваюсь. Днем, во время импровизированный сиесты после нескольких недель затишья я снова видела страшный сон, снова пережила автокатастрофу. Потом началась мигрень, рвота. Я смогла выйти на сцену. За всю жизнь я не отменила ни одного спектакля. Мне случалось играть с температурой под сорок, меня рвало между выходами на сцену, в тот период, когда я принимала свои первые огромные таблетки, я играла вся покрытая красными корками или с разбитым сердцем, но роли я всегда отрабатывала. Мое желание быть актрисой, работать в полную силу оказывается сильней моих душевных и телесных сбоев.

Зрительский успех пьесы постепенно снижается, ситуация против нас: наступает период президентских выборов, и Париж задыхается от жары. Той весной 2007 года эта жара ударила по всем театрам. Обстановка в гримерной тоскливая. Я пою, чтобы как-то разбить тишину, потом слышу, как прибегает Жанна со словами:

– Да нет же, заходите! Я уверена, она будет рада.

Я тут же все понимаю. Я быстро взбиваю пальцами волосы и встаю лицом к входу. Я не люблю быть к кому-то спиной и еще меньше люблю смотреть на своих гостей в освещенное гримерное зеркало. Первый раз я вижу его стоящим в темноте коридора, он не решается войти. Жанна входит первой и протягивает мне букет фиалок.

– Удача! Я смогла отловить твоего «дикаря»! Ну, входите, – говорит она.

Я подхожу к двери. Поспешно беру фиалки, вдыхаю их сладкий сильный запах и обращаюсь к все еще неподвижному и улыбающемуся мне мужчине:

– Обожаю фиалки. Смотрите, я сохранила все ваши букеты… Здравствуйте!

– Рад познакомиться…

Человек делает шаг мне навстречу, протягивает руку, я беру его ладонь и целую секунду удерживаю в своей. Я чувствую, она влажная. Какой-то поклонник толкает нас и врывается в гримерную, он непременно хочет поприветствовать моих коллег, которые с любопытством наблюдают мою встречу с человеком с фиалками.

Воспользовавшись этим вторжением, я приглашаю его пойти за мной.

– Да, пойдемте куда-нибудь.

– Хотите что-нибудь выпить? Мне хочется поблагодарить вас за цветы. Вы знаете символику фиалок?

– Нет… Вы в этой пьесе великолепны…

– «Лучезарны» – это вы мне написали. Спасибо вам.

– Да, лучезарны…

Он идет за мной, я направляюсь к буфету, он на другом конце театра. Мы обходим зал сбоку, доходим до большого фойе. По дороге я никого не вижу, слышу только какие-то звуки, доносящиеся откуда-то издалека слова людей, попадающихся навстречу: «Что не заходишь…» – «Да-да, после, после…» Я то и дело оборачиваюсь, хочу убедиться, что мужчина по-прежнему идет за мной. Впервые я замечаю крупные синие цветы потертого напольного ковра, по которому я ступаю уже несколько недель. Я чувствую, что у меня на лице неукротимо разливается улыбка. Я шагаю по ковру-самолету Я выхожу из блаженного состояния и задаю посетителю вопрос:

– Как ваше имя?

– Янн.

– Это по-бретонски Жан. Вы из Бретани?

– Нет.

– Вы не очень разговорчивы.

– Я волнуюсь.

Мы входим в буфет и начинаем наш долгий и тихий разговор. Я смутно вижу проходящих мимо вереницей коллег, которые машут мне рукой с другого конца просторного зала буфета. Никто не осмеливается подойти и поцеловать меня, вторгнуться в нашу встречу. Янн – мой поклонник. Он «просто влюбился», как он говорит, посмотрев передачу «От семи до восьми» во время рекламной кампании моей книги. Я его тронула. Потом он стал интересоваться мной, посмотрел все мои работы в кино, их не так уж и много. Ему безумно понравился снимавшийся в Канаде фильм «Северные олуши» [22] , который никто не видел. Особенно сцена самоубийства, где я падаю в холодное море. Янн просит прощения за столь грустный выбор, но этот эпизод его совершенно потряс. Я взволнована этим напоминанием. Я прекрасно помню съемки на краю света, на пустынном и сером острове, под непрекращающийся гул ветра, который сводил меня с ума. Я не сыграла ту сцену, я ее прожила. Мне было семнадцать лет, и я действительно хотела умереть. Я только что, перед самой съемкой, узнала по телефону, что моя великая любовь, мой рокер решил меня бросить – просто так, без причины. Он звонил из далекой Франции, разговор продолжался несколько секунд. Канадский каскадер вытащил своей мощной рукой меня из воды, я извивалась, как каракатица. Я хотела утопиться, чтобы больше так не страдать.

Я узнаю, что Янн действительно несколько вечеров приходил смотреть на меня, потом ему пришлось уехать в зарубежную командировку, а теперь он вернулся и снова дарит мне фиалки. Он архитектор, строит отели и демонстрационные залы по всему свету.

– А почему фиалки?

– Так, по наитию. Мне они нравятся. Дикий, хрупкий цветок с запахом конфет…

Мое сердце сильно бьется. И вдруг мне в голову приходит необычный вопрос:

– Вы не вдовец?

– Вдовец?! Господи, нет! Что вы, бедная моя жена…

Я сейчас развожусь, – отвечает он дрогнувшим голосом, опустив глаза.

– А дети?

– Детей нет…

Я говорю, а сама слежу за ним. Сначала фокусирую взгляд на четком контуре его губ, на их медленном движении, потом на его шее, спускаюсь по ней до ямки с упругой кожей прямо под адамовым яблоком, выше груди. Потом смотрю на его руки, суховатые, натруженные, с плотной ладонью, на длинные пальцы с матовой кожей, которые двигаются передо мной. Я перестаю слушать то, что говорит мне Янн. Только удары моего сердца и мое глубокое дыхание звучат во мне. Я внезапно чувствую, что вымотана, что устала от избытка чувств, я прерываю Янна и ищу место присесть.

– Вам плохо?

– Нет, все нормально. Я просто вымоталась. Эта роль – особенная, и потом, я ведь тоже волнуюсь.

Люсьен подходит и сообщает мне, что театр скоро закрывается и что все пошли ужинать неподалеку, на улицу Бланш.

– Я пойду домой, лягу спать, вы завтра придете?

– Да.

– Я приду к вам сюда.

Я быстро засыпаю рядом с Тарой. Я вижу Янна, он медленно возникает из воздуха, и на его губах я читаю: «Спи, теперь спи…»

Янн сидит в первом ряду. Он чуть приподнимает руку, когда мы встречаемся взглядом. Странно, но его присутствие не сбивает меня, а, наоборот, поддерживает. Он встает на аплодисментах, его крик «браво» отдается громким эхо.

Я в рекордный срок снимаю грим, горячо и по возможности быстро расцеловываю своего восторженного агента, который все же собрался посмотреть, как я играю, и откланиваюсь.

– Пока, прости, у меня важная встреча. Я тебе завтра позвоню. Что, тебе правда понравилось?

– Восхитительно, ты была очаровательна, вы все были просто класс! – заявляет он всей гримерке.

Я бегу по цветочному ковролину Прохожу фойе и вижу пустой диванчик, где мы расстались накануне. На нем лежит его букетик, но самого Янна нет. Я сажусь, ищу его взглядом. Несколько бесконечных секунд спустя он появляется, держа в руке бокал шампанского, и протягивает его мне. Я беру шампанское, глядя ему в глаза. Действительно, Янн очень красив. Он мог бы быть итальянцем, если бы не голубые глаза.

– Добрый вечер, Шарлотта…

Он садится рядом, мы пьем шампанское, я улыбаюсь.

– За что пьем? – спрашивает он у меня.

– За весну!

Встреча с Янном переносит меня из зимы прямо в лето, от спячки – к эйфории.

Первый раз мы поцеловались в самой верхней части парка Бют-Шомон в 19-м округе, под маленьким мраморным куполом, который возвышается над восточной частью Парижа. Однажды вечером Янн спросил меня, куда я хочу пойти. Я ответила: в незнакомое место, на свежий воздух и чтобы не было людей. Мы перебрали разные памятники, площади, красивые места неподалеку, пока Янн не решил отвести меня в этот маленький круглокупольный храм, романтичный и аляповатый, которого я никогда раньше не видела.

В тот вечер, когда густой туман растекался по Парижу, мне захотелось подняться на самый верх Эйфелевой башни, дойти до третьего этажа. Янн мрачно сообщает мне, что именно там он сделал предложение своей жене. Я отвечаю, что это не страшно, можно пойти в другое место, но, если придется обходить стороной все те места, которые у нас связаны с другими романами, нужно будет сменить страну. И потом, этот вечер особенный. «Почему?» Потому что третий этаж Эйфелевой башни погружен в туман, это волшебно… И мы отправляемся туда.

Из лифта, ползущего по диагонали хитросплетения металлических внутренностей башни, нам видно, как быстро удаляется залитый светом Париж. На втором этаже все выходят. Сегодня никто не едет до верха, туристы хотят смотреть на Париж, а не на туман. Мы остаемся вдвоем в большой кабине лифта. Третий этаж погружен в серое однообразие. Туман ощутим и свеж, он делает воздух тяжелым и влажным. Навстречу нам попадается пара, которая пытается сбежать от тумана, но не может найти выход. Мы прячемся в укромном уголке, решетчатом и пустом, – в каком-то другом мире. Огни города светлыми пятнами просвечивают в сероватом пару, но отчетливо ничего не видно. Янн взволнован. Мы садимся прямо на металлический пол, как какие-то небесные нищие, и сливаемся в долгом поцелуе. После я чувствую на губах соленый привкус его слез.

– Что с тобой?

– Ничего… Просто завтра у меня развод…

Назавтра рано утром Янн должен быть в суде Нантерра. Закончатся десять лет совместной жизни. Он не хотел жениться, потому что не хотел разводиться. Он ненавидит расставания. Позже он откроет мне настоящую причину развода. Янн бесплоден. «Сперматозоиды отказываются работать». Его супруга больше всего на свете хочет ребенка. Ей тридцать пять лет, как и ему, и она с ужасом слышит, как тикают ее биологические часы, уходит возраст деторождения. Они сделали несколько попыток экстракорпорального оплодотворения, но безрезультатно. Потом у нее случился выкидыш, от которого она едва оправилась. Брак распался. Янна очень мучает его бесплодие, которое он воспринимает как увечье, как глубокое ощущение собственной никчемности. Он почти утратил интерес к жизни, но потом он увидел мое выступление по телевидению, говорит он мне со слезами на глазах.

Янн работает в Берлине. Его парижское бюро строит там новое крыло роскошного дворца. Значительную часть времени он проводит за границей. И с этим его супруга тоже не могла смириться. Однако Берлин не так далеко. С ним у меня связано лучшее актерское воспоминание. Именно там в 1987 году мне вручили «Медведя» за роль в фильме «Красный поцелуй».

– Если ты позовешь меня, я к тебе приеду, – говорю я в шутку.

Его лицо расцветает. Он предпочел бы Италию для нашего первого совместно проведенного уик-энда. Не Венецию, слишком открыточно-красивую, не Флоренцию, однообразную, маленькую, захваленную, а божественный Рим.

– Когда?

– Когда захочешь!

Антреприза заканчивается через две недели, потом я свободна, как воздух.

Его встреча в Нантерре прошла неважно. Жена рыдала и отказывалась говорить с ним. Янн подавлен. Завтра он уезжает в Берлин, в субботу приедет ко мне, потом снова Берлин, а потом – Рим!

Рим, июнь 2007 г.

«Босколо-палас» – величественный старинный отель, расположившийся в верхней части виа деи Кондотти, крупной извилистой городской артерии, проходящей мимо садов Виллы Боргезе, которые возвышаются над Римом. Янн участвовал в недавней реставрации Виллы. Мы обедаем в современном ресторане, совершенно белом, чуть приподнятом по отношению к огромному парадному залу с зелено-пурпурными витражами, в углу которого он расположен. Светлый скрипучий паркет, золотистые фрески XVIII века подчеркнуты минималистским дзен-декором. Эпохи элегантно перекликаются и сменяют друг друга. Мы идем вниз по тенистой виа Кондотти, потом – по Корее до самого Пантеона с его круглым просветом в кровле, и Янн рассказывает мне про чудеса архитектурной техники, открытые за пять веков до Рождества Христова. Он увлеченно говорит о своей профессии: «Никто не осмелился бы сейчас построить такой свод. Квадратные резные кессоны, которые ты видишь, напоминают Вазарели [23] , но они не прямоугольные, а чуть трапециевидные, и вещество, из которого они сделаны, – это что-то вроде античного бетона, они вставлены друг в друга до самого металлического обруча, который скрепляет их и окаймляет отверстие в открытое небо. Этот проем символизирует связь человека и божественного…» Я внимательно слушаю его, глядя вверх. Его культура изумляет меня, мне нравится то, как Янн живет своей профессией и умеет делиться профессиональными знаниями. Мы блуждаем по охряным улочкам, отходящим от пьяцца Навона и петляющим до самого Тибра. Янн не отпускает мою руку, я чувствую себя божеством. Я хочу увидеть Колизей! Это круглое здание, разорванное грандиозное кольцо просто завораживает меня. Туристы, натужно улыбаясь, фотографируются перед этим нереальным обломком античного Рима, возможно даже не зная, что, прежде чем украсить собой почтовые открытки, Колизей был ареной жутчайшего варварства в истории. Гладиаторы, преступники, христиане и вообще все, кто не нравился действовавшему режиму, погибали там от когтей и клыков диких зверей перед публикой, беснующейся и жаждущей крови. Если бы голоса этих принесенных в жертву людей могли возопить здесь хором, их вой, полный страдания, заставил бы всех в ужасе разбежаться. Сегодня тут периодически разыгрывают симпатичные спектакли, по Колизею можно весело гулять в майке, слизывая жидкое и быстро тающее мороженое. Таковы циклы человечества.

– Знаешь, кто были единственные женщины, допущенные в ложу Колизея? – спрашивает меня Янн.

– Нет.

– Весталки. Девственницы, отобранные с ранней юности за их красоту. Они служили в храме Весты, богини семейного очага, верности и огня. Они должны были хранить девственность ради Весты и символизировать чистоту Их почитали как богинь, но, если только они совершали плотский грех, их закапывали живьем, а возлюбленного девушки отдавали на съедение львам. Это не легенда. Человеческая жестокость – реальность.

Мы убегаем от Колизея, чтобы укрыться в отеле, где мы проведем свою первую ночь вдвоем, ровно через три недели после восьмого букета фиалок.

Меня смущает моя нагота. Мне страшно представить свое лягушачье тело в объятиях мужчины. Я погасила свет везде. Я не увижу красоты Янна, я почувствую ее на ощупь, когда закрою глаза, я буду мечтать, чтобы она запечатлелась во мне. Янн долго ласкает меня – грудь, шею, тело… Коснувшись моего живота, он тихо говорит: «Круглый живот – это так красиво…»