Сны после встречи с Генриеттой странным – или закономерным – образом утихли, они утратили прежнюю яркость и прежнюю частоту. Моя память как будто успокаивается. Однажды ночью у меня даже был хороший сон. Образы Тадж-Махала, «Лейк-палас» в Удайпуре были окружены тем же ореолом золотистого света, но ощущение было глубоко и полностью приятным. Я гуляла одна во влажной теплоте, я видела свои ноги, свои шаги, белые незнакомые балетки у себя на ногах, и я шла навстречу этим волшебным памятникам, белый мрамор медленно расстилался у меня под ногами. В Удайпуре я даже брела по озеру с неведомым чувством полноты жизни. Я была непобедима и легка, как фея. Когда я пыталась увидеть свое отражение на поверхности воды, я видела только красную землю Раджастана. У себя за спиной, как ласковое тепло, я ощущала присутствие любящего человека.

Этот сон весь день наполнял меня счастьем, я была словно в коконе. В нем смешивались воспоминания, реальность, желания, и все же он был для меня внешним, я была зрительницей огромной любви.

Мне хочется белизны, одной белизны – как у индийского мрамора, цвета чистоты, реинкарнации. Я перекрашиваю свою квартиру. Еще я купила альбом потрясающих фотографий Индии. С удивлением открываю для себя уникальный вид Тадж-Махала – черно-белый, очень графичный снимок, сделанный с самолета, ограниченный рекой, образующей как бы черный отступ, и озеро Удайпур, пересохшее, как после отлива, с потрескавшимся дном, по которому я могла бы идти, как в моем сне.

А если я не смогу больше быть актрисой, что еще я могла бы делать? Просветы в моем рабочем расписании заставляют меня задуматься. На что я буду жить?

Как любому человеку, мне нужно приносить пользу и зарабатывать на жизнь. Книга принесла мне денег, но это было уже год назад. Сколько еще времени я протяну на эти накопления? И что делать, если не работать актрисой? Работать аниматором? У меня нет диплома, я бросила учебу, чтобы заниматься кино, я ничего, кроме этого, не умею делать. Продавщицей? Ухаживать за стариками?

Мой каннский кузен советует мне заняться его ремеслом – психологическим коучингом, но вести не тренинги для менеджеров, а тренинги по психологии жизни. Моим жизненным опытом можно поделиться с другими, я могла бы сопровождать и поддерживать других людей. Почему бы и нет? Чтобы стать «дипломированным тренером», необходим год учебы.

Я навожу справки, есть сессия в сентябре 2007 года, я могу пройти обучение после театральной пьесы, если ее отыграют положенное количество раз и не продлят.

Кузен уговаривает начинать самой новые проекты, не ждать. Он цитирует мне еще одну басню – на этот раз Эзопа, греческого предшественника Лафонтена. «Лягушки и горшок сливок» [19] . Ну что ж!

Две лягушки падают в высокий горшок со сливками. Одна впадает в уныние и тут же тонет, другая борется, бьет лапками, и так сильно, что из сливок сбивается крепкий кусок масла, от которого она может оттолкнуться и выпрыгнуть из горшка.

– Мораль? – спрашивает двоюродный брат.

– Никогда не падать в горшок со сливками!

– Спасение в действии, Шарлотта! Двигайся, шевели лапками, – говорит он мне со смехом.

Я задвигалась. Снова взялась за телефон и, насколько смогла, использовала свой безлимитный тариф. Сумела назначить нескольких встреч с телепродюсерами, некоторые из них потом отменились. Меня принимали любезно, с любопытством, но без продолжения. Я борюсь, я только это и делаю всю жизнь. Двигаюсь, шевелю лапами, но констатирую, что этого недостаточно. Уже несколько лет меня накрывает тяжелый покров, он словно уничтожает все мои усилия. Небольшой вихрь в прессе, вызванный моей книгой, сменился небольшим штилем.

«Это жизненные циклы!» – просвещает меня кузен, у которого на все есть какие-то соображения, – это базовое понятие профессора Фредерика Хадсона.

Каждый человек постоянно проходит определенные циклы, иногда надо вернуться назад, чтобы по-настоящему двинуться вперед. Мы проживаем череду опытов, состояний, которые никогда не длятся долго, но из них мы всегда можем выйти, поднявшись над собой.

Успех не длится вечно, несчастье тоже. В жизненном цикле есть весна, или время подготовки, зарождения действия, потом наступает лето, время успеха, затем осень – после-успешное время – и неизбежный зимний спад, возвращение к себе, интроспекция, а потом чередование времен года возобновляется. Эти циклы следуют друг за другом в соответствии с жизненным механизмом и управляются природными и внешними по отношению к нам силами, не зависящими от нашей воли. Нам подвластно тем не менее не слишком много времени проводить в зимней спячке. Некоторым удается даже продлевать лето или переходить прямо от осени к весне.

Я проживаю унылую зиму, медленную фазу своих жизненных циклов. Я жду не дождусь весны.

Париж, март 2007 г.

«Будущее никогда не бывает линейной и неизменной проекцией настоящего». Слова моей психологини снова помогли мне перезимовать. Клер – умный человек и видит все правильно. В начале 2007 года в моей жизни случится необыкновенное событие – такое, каких я желаю вам всем.

Любовь с первого взгляда бывает. Кто-то над этим смеется, кто-то описывает ее как некую алхимию, существующую на уровне подсознания. Я помню, что пережила ее в семнадцать лет, в тот период моей жизни, когда счастье улыбалось мне. Я была влюблена в рокера. Это было в другой жизни, до разочарования. С тех пор я удалила из своей жизни как что-то опасное все виды слепой и моментальной любви. Я стерла из памяти страсть и любовные безумства так же резко, как забыла про вирус, оставшийся в моей крови.

Любви с первого взгляда не было двадцать лет. Как и всякая женщина, я плачу, наблюдая ее в кино. Иногда подружки мне про нее рассказывают, а потом, когда пожар позади, уползают «зализывать раны».

Моя внезапная любовь, случившаяся в зрелом возрасте, была узнаванием другого человека, окончанием вечного ожидания чего-то главного, она была благом и очевидностью. Не было разряда молнии, но словно огромное светоносное облако шелка укутало меня с ног до головы.

Скоро весна, обетованный конец зимней спячки. Мы начали репетировать «Память воды». Я счастлива. Я много работала и знаю свой текст назубок. Роль поразительная, уникальная, волнующая. Я проживаю ее иначе, чем другие роли. В меня как будто что-то вселяется. Мне нравится шум сцены, звук шагов по голым доскам, из-под которых могут возникнуть любые декорации. Я часто смотрю в пустой зал, и от страха сводит живот. Придет ли зритель? Я так давно жду встречи с ним.

Роль девочки, потерявшей мать, конечно же, мне близка.

Я не изжила траур по матери, я не скорбела о ней. Это выражение мне чуждо. Зачем скорбеть, если она по-прежнему живет во мне. Ее улыбка, ее молчание, звук ее фортепиано, ее нежность и еще – ее страх. Мама все время боялась за меня. На этой сцене я чувствую ее присутствие, иногда я оборачиваюсь, удивленная каким-то звуком, стуком, внезапно зажегшимся софитом. Пти Театр де Пари [20] – это старый театр, таинственное место, нагруженное историей и эмоциями. Место странно живое.

Однажды вечером, во время репетиционного периода, когда труппа ушла за кулисы, я остаюсь в одиночестве на пустой сцене, мне хочется заняться дикцией, послушать свой голос без микрофона, проработать особую манеру подавать каждое слово. Я прошу осветителя оставить еще на несколько минут зажженный свет. Я помню, его звали Люсьен.

В глубокой тишине я стою одна перед пустым залом и начинаю произносить текст. В этой реплике, где я по роли говорю о матери, в ту самую секунду, когда я произношу слово «мама», прямо надо мной перегорают два софита. Я вздрагиваю и отступаю назад, чтобы вернуться в свет и отодвинуться от темного зала. Спотыкаюсь о деревянный сундук и падаю в кровать умершей матери, стоящую посреди декораций. В этот момент я ощущаю мощный поток воздуха, как порыв ветра, идущий из кулис, хотя там все как будто перекрыто. Занавеска на глухом окне бутафорской стены колеблется, я медленно поднимаюсь и вглядываюсь в нее. Внезапно чья-то рука ложится мне на плечо – и я кричу. Сердце обрывается. Это смущенный Люсьен, сидевший тихо, чтобы не мешать мне репетировать в одиночестве.

– Прости, Шарлотта, я напугал тебя…

– Напугал? Да чуть не убил!

Несколько секунд я не могу говорить, потом успокаиваюсь и показываю пальцем на почерневшие лампочки.

– Перегорели два софита, – говорю я тихо.

– Знаю, поэтому я и сижу…

Я попросила Люсьена проводить меня до гримерки.

Чем ближе начало представлений, тем больше я дергаюсь.

Я никогда не училась актерскому ремеслу. В один прекрасный день меня выбрали из толпы, изначально я не имела тяги к этой профессии, я из когорты актрис непосредственных, интуитивных, не имеющих теоретической базы. Отсутствие театральных знаний и тот факт, что я в очень юном возрасте оказалась на самом верху афиши, оставили во мне ощущение какого-то самозванства, от которого я так и не смогла избавиться. Я всегда тревожусь о том, что подумают обо мне, стараюсь работать как можно лучше, стараюсь понравиться. Мне во что бы то ни стало хочется доказать свою ценность. Те похвалы, которые я иногда получала, всегда звучали диссонансом к неотступному внутреннему голосу, который нашептывает мне, что можно было сыграть и лучше. Эта театральная пьеса очень важна, я знаю. Я уже пять лет не работала в профессии. Кое-кто считает, что меня уже похоронили, мне надо доказать свою жизненную силу и, если получится, талант. Я всегда была трусихой, но никогда еще не боялась так, как боюсь этого возвращения на сцену. Чтобы мне помочь, Жанна, костюмерша, чудная женщина, пересказывает мне фразу великой Сары Бернар, сказанную как-то одной молодой актрисе, которая хвасталась:

– А вот мне никогда не страшно!

Сара Бернар ответила ей: – Страх придет позже, когда научитесь играть.