Шрифт:
– Надо было б ружье взять, Ромушка, милый мой! Зачем же ножом, Господи! Посмотрел бы, да и пошел прочь. Обошел бы роковое место! – закрывала лицо руками тетушка.
– Куртку, куртку на левую руку навернул и ему в пасть, а сам в брюхо ножом! В брюхо – ножом! – гремел на весь лес раскрасневшийся Антон Петрович.
– Как же так, Царица Небесная! Это ж страсти-то лютыя – с волком бороться! Я и собаку-то, чай, за полверсты обойду, помилуй нас, грешных! – болезненно бормотал Савва, непрерывно качая головой.
Романа несколько раздражали их возгласы, но он, не реагируя и не вступая с ними в обсуждения, все рассказывал и рассказывал, пока не дошел до момента своего плутания по лесу. Полагая, что кульминация повествования позади, он с некоторым облегчением поведал, как заплутал, хоть и шел, по своему убеждению, верно, и как попал в незнакомый ельник. Но для слушателей кульминацией, как ни странно, явилось именно это. Когда все трое услыхали, что Роман, двигаясь из усохинского березняка, заблудился в поисках Желудевой Пади, – негодующие крики, причитания и стоны разнеслись по лесу.
– Господи, Ромушка, я бы шла влево, влево, там и конец березняку! Ой, ты же мог погибнуть, умереть без помощи!
– Зачем, зачем же ты вправо двинул так?! Это же ясно как солнце: вот Бабий луг, вот березняк, вот налево подлесье, а там Желудевая Падь, Косик и Гнилая канава! Налево пошел, десять минут ходу, – и подлесье! Боже мой, Рома! Ты же наши места должен лучше меня знать, как же тебя понесло к Бучинской?!
– Царица Небесная, куды ж там плутать? Это ж с закрытыми глазами добраться можно, родимая моя мамушка!
Их громкие возбужденные советы, укоры и увещевания сыпались на Романа, словно еловые шишки. Он же, рассеянно вглядываясь в лица спутников, думал о своем, и поток мыслей, усиленный движением коляски, нес его, отделяя от всех и вся.
«О чем говорят эти наивные люди? – думал Роман. – Что они хотят от меня? Почему они ничего не видят и не замечают? Там, в доме, они прошли мимо нее, как мимо служанки, как мимо вещи, ничего не заметив. Отъезжая, они махнули ей, отвернулись ко мне, чтобы задавать нелепые вопросы. А раньше, раньше, все это время почему они ничего не говорили мне о ней? Или они так слепы и глупы, что ничего не замечают, кроме варенья и соленых грибов? Но как возможно не заметить ее?»
– Ну а потом-то что было, Рома? – спросила тетушка, слегка тряхнув его за плечо. – Рома? Ты что, плохо себя чувствуешь?
Роман, очнувшись, поднял на нее глаза и вдруг спросил:
– Тетушка, вы давно знакомы с дочерью лесничего?
– С Танечкой? Ну… меньше года. Как только они приехали, так и познакомились.
– А отчего они не бывают у нас?
Придерживая шляпку, раскачиваясь на сиденье от ухабистой дороги, Лидия Константиновна пожала плечами:
– Не знаю. Адам Ильич человек замкнутый, суровый. А Танечка – она же еще ребенок, разве она одна поедет. Впрочем, нет, она бывала у отца Агафона.
– И у Рукавитинова, – быстро подсказал Антон Петрович и с нетерпением протянул перед Романом свою огромную руку, словно прося милостыни. – Ну, а потом, в ельнике, как тебя Куницын встретил?
– Куницын? – Роман достал портсигар и поспешно раскрыл его. – Куницын… Да Бог с ним, с Куницыным, дядюшка. Скажите лучше, мне и впрямь придется с этой рукой лежать?
– Непременно, Ромушка, непременно лежать! – зачастила тетя. – Ты потерял много крови, у тебя могут быть головокружения, да и рана была глубокой! Лежать, милый мальчик, только лежать!
– Погоди, Лида, дай ему сказать! – нервничал Антон Петрович.
– Говори, говори, Ромушка. Рассказывай.
Но Роман не спешил рассказывать. Достав папиросу, он закурил и, пуская дым, произнес:
– Как странно.
– Что странно? – спросил Антон Петрович.
– Странно, что под боком у нас живет… живут такие замечательные люди, а мы их не знаем.
Тетя снова пожала своими узенькими плечами:
– Но, Ромушка, мы знаем их и любим. А теперь и вовсе будем все благодарны Адаму Ильичу. Теперь мы будем видеть его чаще.
– И Татьяну Александровну, – утвердительно произнес Роман.
– И Татьяну Александровну, – произнесла тетушка и вдруг осеклась, посмотрев на Романа с полуиспугом.
Антон Петрович смотрел настороженно, хоть и с усмешкой.
Потом дядя и тетя молча переглянулись.
До конца пути больше вопросов они не задавали.
V
Прошли три дня.
Проснувшись утром сразу после восхода солнца, Роман записал в своем дневнике: