— Теперь я вижу стену из живых человеческих голов. Они кричат от боли и ужаса. — Она сморщила личико и уже спокойнее продолжила: — Я стою на балюстраде, усыпанной купюрами разных эпох. Кажется, я званая гостья… я отражаюсь в зеркале. На мне головной убор танцовщицы Crazy Horse… Я обнажена, и мне есть чем гордиться. У меня красивое тело. Правда?

— Ты красивая. Рассказывай.

— Не могу! Снимите с меня этот проклятый обруч. Перья слишком тяжелы. — Она состроила недовольную мину. — Ко мне боком приближается волосатый тип с закрученными рогами, похожий на фавна. В лапах он держит здоровенный микрофон. Кажется, сейчас начнет орать. Сделайте потише звук, прошу вас…

— Не бойся его. Что он хочет от тебя?

Подражая неведомому фавну, она опять закричала. Вены на ее шее вздулись и потемнели.

— Достопочтимые ПадонГГи!.. Ур-р-роды и Ур-р-родки! Встречаем долгожданную баронессу Еву фон Бах!.. Приготовили украшения и… трижды: «Ур-р-р-ра-а-а!» Оркестр, туш! Ничего себе обращение? М-м-м? Ой! — Она изогнулась, пытаясь освободиться от резиновых наручников. — Он тычет мне раскаленным прутом в бок и просит улыбнуться. Из его волосатой пасти жутко разит нечистотами. Мне больно!

— Тебе не больно! Ты видишь сон и скоро вернешься домой. — Глеб обвел палату взглядом.

Совсем обессилевшая, Ева заговорила шепотом, словно доверяла ему самую сокровенную тайну:

— Уроды скандируют мое имя, взрывая хлопушки в виде гигантских фаллосов. Огонь похож на маленький пожар… Помещение наполняется дымом и гарью. Кажется, в голове лопаются сосуды. Мои попытки стянуть проклятый обруч приводят к еще большей боли, он впивается в лобовую кость так, что глаза выскакивают наружу, и я теряю сознание… В чувство меня приводит фавн. Он подносит к моему носу кусок розовой губки, пропитанной горячим крепом венской канализации, и я возвращаюсь к реальности. Абсурд!

— Дальше. Рассказывай!

— Конферансье подает мне два стакана — один, наполненный наполовину таблетками, и второй, с бледно-желтой жидкостью. Я все поняла. Что ж, остается сожалеть о Марго.

— Кто такая Марго?

Девушка улыбается кому-то в своем сне и причмокивает:

— Марго — это вино. Chateau Margaux… Каждый уважающий себя человек пьет шато. — Она хихикнула.

Он зловеще скрипит:

— А вот любимое вино нужно заслужить, дорогая! Когда вы преодолеете три тысячи восемьдесят пятый раз процедуры, возможно — я говорю, возможно, заметьте, — вам будет предложено великолепное Chateau Margaux… Год урожая на ваше усмотрение, баронесса!

— Что-о? Вы слышали? — Ева испуганно завертела головой. — На три тысячи восемьдесят пятый?.. — Потом подавленно добавила: — Он жонглирует стальными пиками, и мне придется подчиниться, да?

— Продолжай! — Глеб испытывал почти экстаз. Теперь перед ним лежала та, вторая, только притихшая. Поделом тебе, дрянь!

— Я… пью виски с водкой, глотая таблетку за таблеткой… и снова запиваю смертельным пойлом… и опять таблетки. Мне плохо. Мутит. Озноб… я перестаю что-либо чувствовать… Кислород прекращает поступать в легкие, и я, кажется…

— Хорошо, Ева, — он старался не выдавать своего возбуждения, — рассказывай дальше.

— Я невидимая личинка, прилепившаяся ко дну глубокой карстовой пещеры. Покой и ровная радость…

Она снова превратилась в его пациентку, и ему стало скучно.

— Вокруг безмолвные мертвые сталактиты. Мы привыкаем друг к другу. Когда я наконец погибну, рядом не окажется никого, только скучные натечные образования. Гармония сосуществования и вечный покой… — Она замолчала, растягивая пересохшие губы в улыбке.

— Что с тобой? Не молчи, говори.

— О, опять этот фавн. Он будит меня, предупреждая, что я умерла лишь в первый раз, а впереди… — она запнулась, — а впереди у нас еще три тысячи восемьдесят четыре… Я постепенно прихожу в себя. Уродливые создания скачут вокруг моего несчастного холодного тела, а ненавистный фальцет кричит в огромный микрофон: «Достопочтимые ПадонГГи!.. Ур-р-роды и Ур-р-родки! Встречаем долгожданную баронессу Еву… Приготовили украшения и… трижды… Туш…»

@

— Вы постепенно и мягко выходите из дискомфортного состояния. Вы слушаете меня… слушаете и выполняете мои пожелания. Во всем теле появляются ощущения спокойствия и тишины, дыхание постепенно восстанавливается, становится ровным и спокойным, сердце бьется ритмично, мысли исчезают, становятся вялыми, их меньше и меньше, почти нет. Все путается, стирается и исчезает. Вам становится все приятнее и приятнее. Вы больше не думаете ни о чем, ничто вас не пугает… Вы ничего не знаете и не видите. Слышите только что-то невнятное и будто бы издалека… Сон… Сон… Вы спите…

Кошка.

— Расскажи мне, где ты сейчас?

— Я кошка, полуголодная и замерзшая, трусь о продавленную ступеньку старого крыльца и зову хозяйку этого прекрасного домика. Но помощь не приму, если только молоко, которое возвращает к жизни. Я вижу, как открывается дверь дряхлой веранды. На пороге стоит женщина, закутанная в толстый шерстяной платок. Меня обдает спасительной струей теплого воздуха. Женщина тяжело спускается со ступенек и направляется в глубину двора. В руке у нее ведро. Я еще в прошлый раз заметила — она выходит на улицу по нескольку раз на день. Не понимаю, зачем человеку столько воды… Я стрелой влетаю на веранду, а потом в комнату. Спасение. Женщина возвращается и наливает мне молока в неглубокую удобную миску, а потом крошит хлеб. Урчу от удовольствия… Я почти уверена, что, кроме молока и хлеба, у нее ничего нет. С охотой принимаю ее угощение. Она смотрит на меня грустными глазами и что-то говорит вполголоса, качая головой. Я не понимаю ее языка. Знаю только, что ничего плохого она не сделает, если, конечно, не полезет гладить. Но этого не случится и в этот раз… Когда я пришла к ней впервые, она попыталась меня приласкать. Но я никогда никому этого не разрешаю, потому что знаю — за лаской последуют побои… Это закон.