– Ох!
– одновременно выдыхаем мой братик и я. Микаэл бросает на меня короткий взгляд, скрывая ухмылку. Затем наклоняется к Лешке.

– А ну-ка, ну-ка,...что там у тебя?
– и Микаэл достает монету из уха моего брата.

– Фокус!
– кричит восхищенно Алешка, - ещё - ещё раз!

– Ну, давай, смотри - легко соглашается Микаэл, начиная повторять трюк с монетой. И я могу смотреть на это бесконечно.

Он так и не сказал, что у него болит и где. Но я заметила, как он стал прихрамывать на одну ногу. Может она у него болит? Наверняка живот, куда бил Артем. Я не могла поверить, что Артем опустился так низко. Что с ним произошло? Где тот душевный парень, которого я знала? Почему теперь я вижу монстра?

– Где ты этому научился?
– спрашивает задумчиво папа.

– Фокусник своих секретов не выдает, - отзывается Микаэл и вновь достает монетку из уха моего брата. Тот звонко смеется и хлопает в ладоши, выражая полный восторг.

– Неплохо, - хмыкает папа, затем его лицо принимает серьезное выражение лица, - Микаэл, ты завтра не идешь в школу.

– Почему?
– я вижу, как лицо парня напрягается.

– У нас с тобой есть дела.

– Круто, - без энтузиазма отзывается Микаэл.

В своей комнате после ужина, я не могу сосредоточиться ни на чем. Я пытаюсь сделать французский, но в голове всплывает образ того, как Артем бьет Микаэля, в тот момент, как двое верзил держат его. И выражение лица Микаэля. Абсолютно спокойное. Будто он привык к кулакам. Это ужасно. Я вздрагиваю от собственной мелодии на сотовом. Кира.

– Ну что там?
– спрашивает она.

– Я не знаю что. Он у себя, он заставил меня покляться, что я не скажу ничего отцу, а переживаю, понимаешь? Хотя, по сути не должна. Мы ведь никто и он большой мальчик, но у него ведь, наверняка, болит и я...не знаю, что я. Не знаю, что мне делать.

– Так первое, это глубокий, глубокий вдох и выдох. Есть?

Я послушнно совершаю вдохи по инструкциям.

– Я чувствую себя глупо, - признаюсь я.

– Так и должно быть, - отзывается Кира.

– Ты смеешься?

– Ни в коем случае, - она смеется, - но ты несешь ахенею. А теперь пойди и обработай его раны.

– Раны?

– Рит, это условное обозначение. Найди в знаменитой бабушкиной аптечке мазь от синяков и ушибов и вперед.

– Я?

– Была бы я рядом, я бы тебя стукнула.

– Но это...

– Давай, крошка, он пострадал из-за тебя. Тебе и должна залечивать его раны.

– Да не буду я этого делать!
– не соглашаюсь я.

– Как знаешь, как знаешь. Он кстати сегодня на всю столовую Власову опозорил, сообщил, что ждет очередного минета где-то под лестницей. Видела бы ты эту стерву. Видела бы ты Артема. Он в ту же минуту с ней расстался и...

– Минета?
– переспрашиваю я.

– Ага, прикинь какова девка, не промах. И видимо...

– Я тебе перезвоню, позже.

Я выключаю телефон и смотрю на время. Уже десять, значит, все легли спать. Я ложусь на кровать и закрываю глаза. Мы никогда с ним не будем. Нужно убедит себя в этом. Затем поднимаюсь, убираю покрывало с кровати. Может, стоит рискнуть, что в этом такого-то? Кира права. Я просто принесу ему мазь и все. Никто ведь не знает о его ушибах. А он не знает, где у нас аптечка. Все. Не думай, делай.

Когда я выкрала мазь из бабушкиной аптечки, то стою у двери в гостевую комнату и не знаю, как зайти. Затем в один момент набираю воздуха в легкие, леконько стучу по двери и открываю ее.

Микаэл сидит на кровате и что-то рассматривает в телефоне. Его брови сведены. Но когда он поднимает глаза, морщины разглаживаются.

– Чита?
– удивляется он и встает мне навстречу.

– Тише, - прошу его я. Мы встречаемся где-то на середине комнаты. Я поднимаю на него глаза, он по-прежнему очень притягательный, - в общем, я тут принесла тебе мазь, - я показываю ему тюбик.

– Мазь?
– он скрещивает руки на груди и выгибает бровь. А мне так и хочется его поцеловать, от этих мыслей я краснею. Ничего не могу с этим поделать.

– Нн-у, д-да...на ушибы твои намазать...

– О, - Микаэл растягивает губы, - на мои ушибы? О`кей, Чита.

Он стягивает свою футболку через голову и кидает в сторону. Его тело. К этому невозможно привыкнуть. Боже, мое сердце готовиться к прыжку. И тут же сжимается, вот у него синяк в районе желудка, возле латиницы тоже темнеет садина.

– Ч-что т-ты д-делаешь?
– спрашиваю я, у меня пересыхает в горле и становится трудно думать. Дурной признак. Дурной.

– Показываю мои ушибы, - невозмутимо отвечает он, и растегивает пуговицу на джинсах, - особенно большой у меня на ноге.