В широкой благотворительности миссис Бодмен существовала конкретная система взаимных компенсаций, о чем я догадался, увы, только начав раскланиваться. Реджина относилась к числу немногих мудрых людей, понимавших, что безвозмездная щедрость подавляет и лишает воли того, на кого она направлена, и к тому времени, когда мы стояли в холле, прощаясь с хозяйкой, она взяла с каждого обещание, что он посодействует делу, не имеющему ничего общего с его профессиональными успехами. Это соглашение ничем не закрепили, просто оно существовало. Реджина просила — и вы говорили «да».

Ей требовалась поддержка не деньгами, а мастерством и временем. В то утро, прощаясь с нами, она хлопотала о восстановлении разрушавшихся церковных зданий. Такие жемчужины, как собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство, не интересовали Реджину Бодмен, общенациональные памятники не вдохновляли ее на подвиги в области сбора денег на благотворительность. Нет, ее привлекали маленькие церкви, обрушение которых — та цена, что платит наш светский век за свое пренебрежение религией.

Она занималась организацией благотворительного концерта в церкви Святого Петра на Итон-сквер. Успех ее предприятия зависел от этого концерта, а кто-то из участников подвел ее.

— У меня были запланированы три сонаты Бетховена… — Лицо и голос Реджины выражали страдание. — А солист, на которого я рассчитывала, уехал в Берлин играть на приеме для того маленького человека со смешными усами. Для герра Гитлера. Ему, конечно, это пойдет на пользу, и я за него, конечно, крайне рада, но время он, честно говоря, выбрал крайне неудачно.

Так случилось, что упомянутые сонаты Бетховена входили в мою обязательную программу в Гилдхолле и я вот уже несколько месяцев над ними работал. Я вдруг догадался, что миссис Бодмен, очевидно, знала об этом от дочери и что на Кэдоген-сквер меня привели не только удача и благосклонность Камиллы.

Но Реджина в совершенстве владела искусством, которое ее дочь еще только старалась освоить. Она умела так преподнести свои желания, что они полностью совпадали с интересами человека, чью поддержку она хотела получить. А уж как она умела убеждать! Мило болтая со мной у порога, она махала на прощание рукой другим гостям, удалявшимся через площадь, и вдруг, походив вокруг да около, прямо предложила мне участвовать в концерте и подсунула приманку. Стимул действительно оказался весьма сильным. Майкл Фуллертон, обозреватель «Таймс», собирался писать о концерте в церкви Святого Петра.

— Он думает, ему предстоит услышать Генриха фон Хаммерсмарка, — сообщила Реджина беспечно.

Насколько я понял, фон Хаммерсмарк и был тем самым недавно обретенным протеже, который пообещал ей выступить, а потом упорхнул в Берлин.

— Майкл намерен написать статью о восходящем таланте. Не вижу никаких причин, почему этим восходящим талантом не можете оказаться вы вместо Генриха, который уже, кажется, вполне замечательно взлетел и без помощи Майкла. — Она милостиво улыбнулась мне. — Разумеется, нам не следует никому ничего рассказывать об изменениях в программе, — добавила она лукаво, — вплоть до самого последнего момента. Вы ведь знаете, какие они, эти критики.

Я кивнул, хотя не имел о критиках ни малейшего понятия.

В ее улыбке сияло ободрение.

— Если вам нужен шанс, чтобы показать, как вы играете, то вот он.

У меня нашлось всего одно замечание:

— Вы уверены, что не хотите услышать, как я играю, прежде чем отдадите в мои руки успех всего концерта?

— Дорогой мой, — сказала она, смеясь, — ну что я понимаю в музыке? Если вы достаточно хороши для Гилдхолла, значит и для меня хороши.

— В таком случае, — ответил я, — я ваш.

— Но это же просто чудесно. Большое вам спасибо.

— А когда он состоится?

— Концерт?

Я кивнул.

— В следующую пятницу.

Мы пожали друг другу руки.

Когда я спускался по лестнице, она окликнула меня своим высоким звонким голосом:

— Простите, Джеймс!

Мы уже называли друг друга по имени: быстрое сближение было ключом к методике Реджины.

— Я не сказала вам, кто будет аккомпанировать. — Она улыбнулась. — Как это глупо. Его зовут Эрик де Вожирар, это просто замечательный молодой человек. Настоящий француз. Настоящий артист. Кстати, он был сегодня тут, на моем «утреннике». — Она извлекла из объемистой сумки ручку и блокнот. — Вот номер его телефона. Я дам ему ваш, чтобы вы могли связаться друг с другом на неделе и порепетировать.

— Спасибо, — сказал я, убирая листок в карман.

— Это вам спасибо, — возразила она, крепко целуя меня в обе щеки.

И, помахав рукой, она вернулась в дом, энергично закрыв за собой блестящую дверь.

В комнате холодно, огонь в камине постепенно угасает, а от обогревателей толку нет. Это место неподвластно отоплению. Я намерен оставаться здесь до тех пор, пока не приведу события своей жизни в некое подобие порядка, в котором сумею разобраться. Мне нужно не только расплести пряди прожитого, но еще и осознать их и снова вплести обратно. Это трудоемкий процесс, но дело того стоит, хотя меня постоянно сбивает с толку жалкое качество имеющихся в моем распоряжении инструментов. Если человек на протяжении шестидесяти лет старается все забыть, ему в конце концов это удается.