–  Мне страшно одной.

–  Ты живёшь в дорогом санатории. Хочешь в городскую психушку, где в палате стоят двадцать пять коек, кормят перловой кашей и половина сумасшедших гадит под себя? Наслаждайся привычным бездельем и веди себя разумно. Если Ляля к тебе все же прорвётся, не смей обсуждать меня с моей дочерью.

–  Она и моя дочь тоже.

–  Только биологически. не очень-то вы ладили.

Большакову надоели бессмысленные препирательства, он повысил голос:

–  Предупреждаю! Нарушишь запрет - пожалеешь! Отправишься прямиком в Кащенко. Ты меня знаешь: я никогда не шучу, когда речь идёт о Ляле.

Неожиданно подбородок больной заходил ходуном. Надя подняла руки ко рту, словно пыталась вынуть оттуда застрявшие слова. Огромные глаза, полные непролитых слёз, словно поймали наконец фокус и смотрели распорядителю се жизни прямо в душу,

–  Ну, что ещё?
– спросил он раздражённо, отводя взгляд.

Жена, наконец, судорожно вымолвила:

–  Витя.
– она передохнула, собираясь силами: - Витя, я хочу умереть.

–  Ой, только не пугай меня!

–  Я не пугаю. Просто я хочу умереть.

Большаков с досадой хлопнул ладонями по коленям и встал:

–  Ну и чёрт с тобой, умирай. Это твоё право. Но пока живёшь, помни про Кащенко.

Этой ночью Надежда Фёдоровна повесилась.

Самолет, на котором Ольга с Максимом возвращались в Москву, задержался - на Сейшелах свирепствовал ураган. Они едва успели на похороны. Процессия была невероятно пышной и, возможно, соответствовала статусу покойной как супруги Большакова, но совсем не тому месту, которое Надежда Федоровна занимала в его жизни и сердце в последнее время. Груды венков и духовой оркестр выглядели неожиданно и несколько сбили Лялю с толку - мама всегда мало значила для отца. Но гораздо сильнее поразило дочь растерянное папино лицо, по-стариковски вытянутая вперёд шея. Прежде, благодаря занятиям спортом, Большаков всегда находился в форме и держался ровно. И вдруг эта старческая согбенность. Что могла изменить смерть женщины, которую он давно разлюбил? Да и любил ли вообще?

Между тем Виталий Сергеевич чуть не плакал. Лицо мертвой Нади было совсем маленьким, почти детским, и он поразительно отчётливо, со всеми деталями, штанишками и ботиночками, представил, как силой взял сё, беспомощную, в своём служебном кабинете. Сколько до неё там перебывало девок, он не считал и, конечно, предположить не мог, что память сохранила такое ничтожное в его жизни событие. Но нет же, случившееся много лет назад пряталось в глубинах сознания, чтобы сегодня укорить и напомнить - он живёт долго и неправедно. И самое ужасное, что не только ничего нельзя вернуть, но и дальнейший путь уже начертан по лекалам прошлого, и изменить траекторию собственного падения он не властен.

Народу на Новокунцевском кладбище собралось порядочно. В основном приятели и сослуживцы Большакова: кто из сочувствия, кто из любопытства и пристрастия к похоронам (ещё не я!), но больше в силу корпоративной этики и лизоблюдства. Впрочем, на этот раз старались они зря: муж покойной никого не замечал и вряд ли мог оценить верноподданнические потуги.

Вероника в шикарной, на английский манер шляпе с вуалью, несомненно заказанной исключительно для данного случая, вместо того чтобы стоять за спиной любовника, не привлекая внимания, вылезла вперёд и поправляла руками в замшевых перчатках накидку и цветы на груди покойницы,

Сразу стало ясно, чьё место заняла эта женщина с маской вместо лица,

Ольга сквозь зубы сказала с другой стороны гроба:

–  Руки уберите.

Вероника подняла на неё непонимающие глаза.

–  Уберите руки, - громче повторила Ляля.

Её трясло. Кто-то рядом смущенно улыбнулся. Наплевать!

Психологически референтка уже распоряжалась в душе Виталия Сергеевича как заботливая, но суровая хозяйка, и он с этим смирился. Осталось только предать забвению картинки прошлого, так некстати выплывшие из беспамятства. Но любовь Большакова к дочери ещё длилась,

–  Да. Пожалуйста, не трогай, — тихо попросил он будущую супругу.

Ее зрачки сузились, как у кошки, вобрав вглубь жажду мести.

–  Я стараюсь как лучше. Что ты имеешь против?
– спросила Вероника примиряющим тоном и сделала шаг назад - её время настанет очень скоро.

–  Да, да, конечно, — согласился подавленный чужим энергетическим полем Большаков, отвёл взгляд от дочери и незаметно положил под язык валидол.

Ляля жалела отца больше, чем погибшую мать. Не только потому, что он всегда был ей ближе. Маме уже всё равно, а что чувствует отец, узнав о такой ужасной смерти? На аэродроме она нежно обняла папу, целовала застывшее лицо, ища и не находя на нём следов скорби. Ну, разумеется, он приучен сдерживаться и все переживания носит внутри! Теперь, увидев его виноватый взгляд и новую избранницу, уверенно державшую отца под руку, Ольга почувствовала себя глубоко и беспричинно обманутой. Обида усиливалась вместе с осознанием несправедливости, которую сотворили близкие люди. От этого кощунетва мама искала защиты у смерти. Причина её жуткого поступка начала смутно проясняться. Но почему она оказалась в больнице?

Большаков скрыл от дочери, что не разрешил следователю её допрашивать - девочка и без того слишком страдает. Да, у жены и раньше были попытки суицида, она лечилась в частной психиатрической клинике, но он - публичный человек и не хотел этого афишировать. Большаков положил перед прокурором увесистую пачку долларов. Как обычно, это сработало безотказно. Дело не открыли — мало ли психов умирает по больницам. Из медицинекой справки ясно: самоубийство совершено в состоянии депрессии, в момент помрачения сознания.