Но спала я недолго, потому что Юджин все время вздыхал и елозил по постели и очень быстро разбудил меня окончательно. Мне так эта возня надоела, что я решила его испытать, — я придвинулась к нему совсем близко и прошептала прямо в ухо:

«Раз ты все равно не даешь мне спать, так хоть выслушай мой секрет».

«Секреты нужно хранить, а не разбалтывать направо и налево», — недовольно проворчал он, но не отодвинулся.

«Но ты ведь тут, а не направо или налево, так что слушай», — и я ему рассказала и про Нетту, и про Илана. Вместо того чтобы меня отругать, он принялся меня утешать и гладить. Гладил, гладил, и все придвигался и придвигался, и не успела я глазом моргнуть, как он проделал все то же, что и Илан, тем более, что на мне были не тесные джинсы а всего лишь тонкая ночная сорочка. Умел он это делать гораздо лучше и дольше, чем Илан, пожалуй, даже слишком долго, так что я в конце концов стала его отталкивать обеими руками и даже молотить кулаками.

Он сперва не поддавался, но через пару минут застонал и завыл, как буря мглою небо кроет, и отвалился в сторону. После чего обхватил меня, как куклу, прижался лицом к моему животу и стал причитать:

«Светка, Светик, свет мой, радость моя».

От этого меня просто стошнило, и я спросила самым противным из своих голосов:

«Что, интересно, скажет мама, когда узнает, что ты меня трахнул?».

Он поморщился, будто у него заболел зуб, и жалобно попросил не напоминать ему о маме. Никакой зуб у него, конечно, не болел, зато у меня между ног все жгло и горело огнем, так он меня растер. Я решила, что пора его немножко припугнуть и начала корчиться, как от сильной боли: «Ой-ой-ой! Смотри, что ты со мной сделал! Ты разворотил мне все внутренности, у меня внутри все болит. Сейчас позвоню в полицию и заявлю, что ты меня изнасиловал. Дай мне телефонную книгу, я найду телефон берлинской полиции».

Я, конечно, никуда не собиралась звонить, но мне нравилось видеть, как он испугался и завилял хвостом:

«А как ты будешь с ними говорить? По-немецки?».

«Ладно, я не буду звонить в полицию, я лучше позвоню маме. У тебя ведь есть ее телефон?».

Услыхав это, он прямо посинел от страха и замахал на меня руками:

«Ты что, хочешь нас засветить? В таком случае не нужно заметать следы, нужно просто заявиться в мафию с повинной!».

Я так и не разобрала, кого он больше боялся — мафию или маму?

Ну вот, в конце концов, нас занесло в Москву, а Москву занесло снегом. В жизни не видела столько снега враз, — на ветках деревьев, на тротуарах, на крышах машин, — все было бы белым-белым, если бы снег не был такой грязный. Тут очень кстати оказались моя новая дубленка и меховой берет из того же коричневого меха, что и воротник. А вместо кроссовок, в которых по Москве далеко не уйдешь, Юджин купил мне шикарные меховые сапожки на маленьком каблучке — он купил их по дороге, кажется, в Варшаве, я уже не могу вспомнить точно, потому что мы несколько дней мотались по Европе, заметая следы.

Это было настоящее приключение, такое, про какие пишут в настоящих книгах. В такие игры я еще никогда не играла, тем более, что все это не понарошку, а на самом деле. Из Берлина мы выехали на поезде — Юджин объяснил мне, что для заметания следов поезд годится гораздо больше, чем самолет: ведь в самолете всех обязательно регистрируют, а в поезде нет.

Первый поезд повез нас из Берлина в Польшу, но не доезжая до границы между Германией и Польшей, мы вышли на маленькой немецкой станции и пересели в автобус. Автобус перевез нас через границу и докатил до другой маленькой станции, на этот раз польской, а там мы опять сели в поезд, который приволок нас в польскую столицу Варшаву.

В Варшаве Юджин опять снял номер в отеле, не в таком роскошном, как берлинский, но все равно роскоши там было под завязку. В польском отеле все происходило, как в берлинском, — сперва мы ехали в лифте наверх, в наш номер, потом вниз в ресторан, а потом опять наверх, в номер. В номере была одна большая кровать, такая же, как в Берлине, только покрывало на ней было зеленое, и уже никто не морочил мне голову раскладушкой.

Хоть я после ужина умирала спать, заснуть мне не удалось. Юджин уже не притворялся тихоней — он уже не подбирался ко мне осторожненько всю ночь, а сразу улегся рядом и принялся меня раскручивать, а я отбивалась и отворачивалась к стенке, подставляя ему зад. И напрасно — я тогда еще не подозревала, что он может трахнуть меня и сзади. Что он и проделал с большим для себя удовольствием, а для меня с обещанием купить сапожки, которые я видела днем в витрине большого универмага.

А может, все это случилось не в Варшаве, а в другом польском городе, — название я забыла, — с таким же точно отелем, с таким же точно лифтом и с таким же точно номером, где была одна кровать и, конечно, не было раскладушки. Вот только цвет покрывала на той двуспальной кровати стерся из моей памяти, но под этим бесцветным покрывалом мы с Юджином опять играли в ту же игру — на этот раз она мне даже понравилась, потому что было не так уж больно.

Наутро я проснулась раньше Юджина и стала обдумывать, что теперь со мной будет. Главное свершилось — я победила Инес и доказала, что Юджин влюбился в меня, а не в нее. Я здорово отомстила ей за все издевательства и обиды — за обритую голову, за вечные придирки и за интернат для трудноисправимых проституток.

Зато теперь, когда я ее победила и наказала, оставалось решить, не стала ли я сама малолетней проституткой. Я толкнула Юджина в бок, чтобы он проснулся, и поставила перед ним вопрос ребром. Ребро сразу обратилось против меня, потому что он сходу схватил меня за ноги, обвил их вокруг своей спины и вставил в меня свой ненасытный хобот, и держал мои ноги так крепко, что я даже шевельнуться не могла, не то, что вырваться.

Но язык мой он схватить не успел, и язык этот постарался выразить все мое возмущение его агрессивным поведением: