— Да как-то и не боюсь, — Вадим тоже поднялся, держась на стену, и остановился рядом со Славой.

Сеней, как таковых, строители не предусмотрели, поэтому прямо с порога открывалась довольно большая комната, но вся она оказалась завалена гнилыми балками, досками и какой-то грязной массой, насыпавшейся при обрушении крыши; еще на полу лежал толстый слой неизвестно откуда взявшейся земли.

— Свежих следов нет. Похоже, сюда девочки не заходили.

— Поэтому, я думаю, и нам дальше идти не стоит. Доски гнилые, а если внизу подвал?.. Улетишь — ноги переломаешь. Давай лучше, повнимательней посмотрим снаружи, тем более, в окна там всю начинку тоже видно, — Слава спрыгнул на землю, чтоб еще раз не испытывать сомнительную прочность ступенек.

Участок зарос бурьяном, высоким и жестким, как маленькие деревья. Какие-то плоды с острыми, загнутыми колючками цеплялись за одежду, царапали руки.

— Как все запущено… — очень к месту вставил модную шутку Вадим. Он шел чуть сзади, внимательно глядя под ноги, но ничего ценного так и не попалось. В одно из окон, правда, удалось разглядеть ржавую кровать с черной однородной массой, в свое время, видимо, бывшей постелью, и все.

— Ну и?.. — обойдя вокруг дома, Слава остановился у крыльца. С десяток колючек болтался у него на джинсах, несколько повисли на рукаве и на груди.

Вадим достал фотографию и внимательно глядя на нее, снова пошел к дому.

— Ты чего хочешь? — не понял Слава.

— Хочу найти точное место. Вот, — он остановился, — здоровая травина и виднеется бревно с трещиной… да, они устраивали свой стриптиз, именно, здесь.

Подойдя, Слава тоже взглянул на снимок.

— Ну, да…

— А снимали оттуда, — Вадим показал в проход между остатками надворных построек и грудой жердин, возвышавшейся возле забора, — все сходится — кто-то проходил мимо дыры…

Слава наклонился и тут же победно вскинул руку.

— Бычок! «Mallboro leght»!.. Значит, кто-то из наших девочек курит!..

— Отличная работа, Ватсон, — Вадим похлопал Славу по плечу, — и что нам это дает?.. Если только обойти с фотографией все табачные киоски?..

— Слушай, — Слава запустил бычок через забор, — здесь мы больше ничего полезного не найдем. Поехали крутить Чугайновых, искать Игоря…

— Что-то мне подсказывает, что рано нам уезжать. Это место, вроде, держит меня. Как подумаю, что сейчас уеду, внутри все сжимается; хочется то ли плакать, то ли выть с тоски.

— Не дури, Вадик, поехали.

Вадим снова посмотрел на фотографию. Ему показалось, что зеленые глаза наполнились слезами, а улыбка, словно говорила: — Вот и все, а нам могло быть так хорошо…

— Я не могу тебе этого объяснить… — он вздохнул.

— …потому что это называется — любовь, да?

— Нет, — Вадим твердо знал, что это не любовь, но дать название новому чувству не мог — только дело было и не в деньгах, которые обещал Виктор.

— А Алку ты куда денешь? — развивал мысль Слава, — учти, она привыкла жить за твой счет и думает, что так будет вечно, с печатью в паспорте или без оной. А теперь ты выставишь ее на улицу? Это неблагородно.

Вадим удивленно поднял глаза. Он даже не думал никого никуда выставлять. Девушка с фотографии являлась совершенно другой субстанцией, не имеющей отношения к семейной жизни — она как прикосновение к чему-то высшему. Причем, он не знал, от чего там больше, от бога или от дьявола, но то, что все это выше человеческого естества, не вызывало сомнений.

— Пошли, — Слава подтолкнул приятеля к дыре, — баб на свете миллион — включая таких, что не только от взгляда, а от одной мысли член встает, но это ж не повод…

— Причем здесь член? — и будучи не в состоянии сформулировать свои ощущения, Вадим просто сказал, — мы тупо ищем этих девиц. Я так хочу, и ты мне поможешь.

— Тогда поехали. Говорю ж — здесь нам делать нечего. Давай начнем с Валентины Юрьевны, которая на Хользунова — все равно мимо поедем, а потом уже к Семену Марковичу.

Вздохнув, Вадим оглянулся на сруб и нехотя пошел следом за Славой.

Подъезд был похож на большинство подъездов старых девятиэтажек. На потолке торчали скрючившиеся сгоревшие спички в черных закопченных кругах, а выкрашенные темной масляной краской панели пестрели символикой, от пацифистской «куриной лапки» до стилизованной свастики РНЕ.

— Разносторонний народ тут живет, — заметил Слава.

— Но человеческая сущность всегда побеждает, — Вадим ткнул в кривую надпись, неровно выведенную детским почерком поверх всех этих политических потуг: «Ира, я тебя люблю».

— И это хорошо, — Слава вызвал лифт.

Наверху заскрежетало, заскрипело, и через пару минут двери раскрылись, приглашая в темную кабину, откуда явно воняло мочой.

— Я сейчас сблюю.

— А ты заткни нос, — Слава чиркнул зажигалкой, ища среди прожженных кнопок, нужную.