И сейчас он настал.

– Она исчезла. Переехала из дома и перестала встречаться с нами. Не только с нами, и со своими друзьями тоже, они звонили нам и беспокоились… и мы сами тоже, конечно. Но может, недостаточно сильно?

Это был риторический вопрос, и Вильям покачал головой.

– Мы решили, что подобное в порядке вещей. Она развивалась. Вырвалась на свободу, создавала свое собственное будущее, как и должен всякий нормальный человек, не так ли?

Он уже выбрал для себя, как ему продолжать.

– И все признаки были налицо. А мы не поняли их.

– Признаки чего?

– Того, что должно было произойти…

Он покачал головой. Рассказывал короткими предложениями, отдельными словам, как будто писал телеграмму, и каждое из них дорого ему обходилось.

Кражи. Пропадало все. Деньги, вещи, сначала мелкие, а потом крупные, чье исчезновение не поддавалось объяснению. Она продавала их ради тех же денег. Взгляд. Рассеянный, усталый. Она избегала смотреть в глаза. И немотивированная злость.

И ее периодические исчезновения, и голоса, искавшие ее, и пакетики, которые они обнаружили в ее комнате, и всякие приспособления.

Элегантный черный футляр, напоминавший обычный несессер. В нем лежали шприцы и иглы для инъекций, и, когда все стало ясно для них, они просто стояли там и не знали, что делать.

Она.

Их дочь.

Почему.

Самые важные для него детали не имели столь большого значения для нее, и он их упустил.

Вроде взгляда, которым она одарила его в первый раз, когда он поговорил с ней об этом. Наполненного презрением, грустью и мольбой о прощении одновременно.

И событий их последней встречи, как она угрожала ему, и слов, сказанных им в ответ, и как хлопали двери, и как он не понял тогда, что, когда она сбежала по лестнице в тот раз, а ее шаги еще долго эхом отдавались по всему дому, и входная дверь с грохотом закрылась, то мгновение изменило все, и ничего уже нельзя было переиграть.

Она исчезла.

А они поставили решетку в квартире, чтобы обезопасить себя от собственной дочери, и это было ужасно и мучительно, но они посчитали такое решение правильным.

Но решетка так и не понадобилась.

Сара не вернулась.

Ее нашли в туалете в поезде, его собственную дочь, у нее в крови обнаружили наркотик, и тогда его жизнь фактически закончилась.

Он рассказал не все, далеко не все, но хотя бы толику, и сделал это без особых эмоций, деловито, словно речь шла не о нем, а когда закончил, снова установилась тишина, растянувшаяся на несколько минут.

– Я не понял, к чему все идет, хотя многое указывало на это, – сказал он снова.

– А по-твоему, ты должен был?

Он пожал плечами.

– Поскольку это твоя работа?

– Нет, речь шла о моей дочери.

Так просто все было.

– А я не увидел, не воспитал ее правильно, не разглядел явных признаков, а обязан был. Поскольку, если я не сделаю этого, кто тогда? Если будущее есть где-то там, и все находится передо мной, все, чтобы я смог остановить кошмар, а я не вижу? Кто тогда сделает это?

Она посмотрела на него.

Знала, что он имеет в виду, но все равно не понимала до конца.

Как будто обе задачи соединились вместе, словно он корил себя за Сару и шифры одновременно, словно одно могло помешать другому и словно смерть Сары и смерть Кристины исчезли бы, если бы он просто нашел ключ. Который никому не удалось отыскать за пятьдесят лет. И который имел отношение только к тому, что происходило сейчас.

И она сказала это ему, а он не ответил.

– Она не была одной из задач, которые ты должен решать. Тебе не надо смотреть на это таким образом.

Он еле заметно пожал плечами.

– Человек ведь не знает, что может случиться. Ни тогда. Ни сейчас. Одно тянет за собой другое, и все связано между собой.

Так она сказала. И потом:

– Ничто ведь не начинается и не заканчивается тобой.

Пожалуй. Но он ничего не ответил.

Уже сказал все, что хотел, и его взгляд снова вернулся к огню, а несказанное и должно было остаться таким.

И снова воцарилась тишина.

– Какие у тебя были планы? – спросила она наконец.

Он посмотрел на нее.

– Если бы ты не оказался здесь? Если бы вирус не вырвался наружу? Что сделал бы ты со своей жизнью тогда?