– Знаешь. Разве не чувствуешь ее в тех запахах, что долетают через стену? Эта сила - неумеренность. Она порабощает человека пуще всякого рабства.

– Да брось ты!

– Постой: сейчас там разносят жареную камбалу, - сказал Сократ.

– Да ну тебя! Зажми свой нос, нюхало! Мне сейчас интересней потолковать про неумеренность. Как это она может ввергнуть в рабство?

– В рабство страстей, милый мой. И владеют эти страсти человеком до тех пор, пока не доведут до беды...
– Тут Сократ понюхал воздух и причмокнул. Клянусь псом! Теперь рабы носят на стол фаршированных поросят, отлично подрумяненных, с розовой корочкой...

– О молнии Зевса!
– не выдержал Бирон.
– Ты так в этом разбираешься, словно сам едал, а могу поспорить на пару быков, что таких поросят ты отроду не отведывал...

Сократ с улыбкой возразил:

– Поймать бы тебя на слове - если б сохранил ты еще свое имение, проиграл бы сейчас пару быков!

– Не напоминай ты мне все время об имении, и нечего зубы скалить, а то не сдержусь да брошусь на того прожорливого пустобреха...

Ксирон тихонько поддал жару:

– Сын моего бывшего раба теперь - раб у Анита, и он говорил мне: денег-то сколько у хозяина спрятано, а все новые да новые так рекой и текут к нему... Сто человек жили бы по-царски на эти денежки до самой могилы...

Наевшись и напившись, гости ушли - у Анита не было в обычае предаваться после пира философским беседам. Остался только молодой поэт Мелет, приятель Анита-сына. Сейчас Мелет принял живописную позу и хмельным голосом начал читать приятелю свои новые стихи. Анит-сын, захмелевший градусом больше, чем поэт, сам его стихов не понимает; но Сократ публично их высмеивал, и этого младшему Аниту достаточно. Слушает он Мелета, как слушают жужжание мухи. Что за приземленный дух, думает о нем Мелет, не стоит ему даже и стихи-то читать. Да ладно уж, не даром ведь...

– Ты заметил, дорогой Анит, как я меняю метр? Три спондея перемежаю дактилем. Это - новшество, ни один поэт до меня...

– И после тебя тоже, - еле ворочая языком, перебил его Анит.
– Ты начинаешь новую эру... или это называется модой, что ли?

Сын кожевенника сидел в мраморном кресле, покрытом прекрасно окрашенным лисьим мехом; сейчас он ленивым движением вернул рабыне поданный ею флакончик:

– Не хочу. Аромат слишком слабый, прямо, я бы сказал, целомудренный. Он ткнул рабыню в живот.
– Чего хихикаешь? Что я про целомудрие заговорил? Это ведь не для тебя, так? Давай другой, да живо!
– Рабыня подала еще один флакон.
– Этот слишком резок. Не хочу. Другой!

Мелет повернулся к нему:

– Как ты разборчив, милый Анит... впрочем, нет! В наше время разборчивость - признак возвышенных натур...

– Эх ты, блеющий козел, я ведь для тебя выбираю!

Мелет подошел неверным шагом, сверля Анита своими водянистыми глазами. Это я-то - блеющий козел?.. Однако обиды не показал.

– Принеси-ка, Гликерия, аравийское благовоние. Это будет для тебя в самый раз, Мелет, в нем девять ароматов... Найдешь его, верно, в спальне матери, Гликерия. Живо!

Рабыня второпях схватила первый попавшийся флакон в спальне госпожи, но это оказалось розовое масло. Анит же не выносит запаха роз... Понюхав, он так швырнул флакон, что тот вдребезги разлетелся о мрамор пола.

– Дура, коза, это розы!

Гликерия бросилась на пол. Не думая о том, что может порезаться об осколки, пальцами, ладонями стала собирать драгоценное масло, натирать им лицо, все тело...

Мелет вытаращил глаза:

– Капля розового масла стоит бог весть сколько серебра, а флакон был полон... Тысячи...

– Пустяки.
– Анит важно махнул рукой.
– Запах роз мне противен, как вонь отцовой дубильни. Весь дом провонял... Да и во всех нас впитался этот смрад, так и разит от нас...

Мелет с льстивой улыбкой сделал отрицательный жест, подумав при этом, что в доме действительно смердит невыделанными кожами, зато серебро Анита не пахнет.

– О какой запах! Клянусь молнией Зевса, так пахло когда-то в моем саду, где розы...

Люди за стеной принюхиваются. Хоть что-то! Нечего в рот положить, так хоть ароматом насытиться...

Э, гляньте-ка! Рабы открывают калитку, выходит Анит-старший, одетый умышленно скромно, чуть ли не бедно. Но движения его и осанка вполне подобают одному из высших правителей Афин. Увидев кучку бедняков под стеной, он поспешно запирает калитку и, проходя мимо, громко здоровается:

– Привет вам, мужи афинские!

Восторг, рукоплескания, крики:

– Да здравствует Анит! Да живет вождь народа! Слава демагогам!

Анит скрылся из глаз, и тогда вскипел Бирон:

– За глаза ругаете, а как покажется, рукоплещете ему - эх вы, герои! Гнилушки вы!