– Кого же вы будете судить?

– Откуда нам знать?
– вмешался третий, Кипарисс.
– Сегодня я вытянул жребий впервые и скажу вам, милые мои, не очень-то мне все это по нутру.

– Может, ты не нуждаешься?
– резко бросил ему Форкин.

Кипарисс повел плечами.

– Как-то это не по мне. Поставят перед тобой незнакомого человека, а ты его суди! И может, как раз мой боб окажется решающим, и человек тот, может, вовсе невинный, расстанется с жизнью.

– Ты прав, - сказала женщина.
– Кто же хочет убивать невинного? Так ты клади белый боб, а не черный!

Кипарисс с горечью засмеялся:

– Ну да, добрый совет что золото! Положу белый боб - и, может, он-то и будет тем самым, из-за которого выпустят на свободу убийцу...

На это женщина уже ничего не сказала. Склонившись над ребенком, она прикрыла ему личико от солнца уголком старого пеплоса, в который было закутано дитя.

– А я давно перестал ломать себе голову над этим, - пренебрежительно заметил Форкин.
– Зарабатываю на смертях и на помилованиях, чтоб самому не сдохнуть, да еще и забавляюсь.

– Не понимаю, что тут забавного, - нахмурился Кипарисс.

– Есть забавное, милок, есть! Это тебе все равно что театр, - объяснил Форкин новичку.
– То плач, то смех, малость от Софокла, малость от Аристофана...

– Верно, - вмешался Гиперион.
– На суде я всегда натянут как лук - так мне интересно, что будет с обвиняемым; чуть ли не кровью потею...

– Тоже мне удовольствие! Что за охота кровью потеть?
– Кипарисс в задумчивости поднял с земли два камешка и стал тереть их друг о друга.

Форкин обхватил Кипарисса за шею:

– Понимаешь, дружок, на суде играют без масок. И лица у них играют, и слезы настоящие. И чаша, которая ждет приговоренного, не пустая, как на сцене, нет - в ней настоящий яд, и потому жертва на суде корчится куда больше, чем актер в театре Диониса...

– Да что ты несешь, кровожадная тварь!
– взорвался Кипарисс.
– Убери-ка лапу!

Тогда Форкин простер руку к алтарю Гефеста и бранчливо закричал:

– Клянусь хромоногим Гефестом, огненным кузнецом, я не потерплю, чтобы кто-то ругал суд, когда он нас кормит!

– Послушай, Кипарисс, - добродушно заговорил Гиперион, - ты только подумай, скольким людям от этого выгода. Мягкое сердце никого не прокормит! Гляди: сикофант застукает кого-нибудь на деле, и пошло! Знаешь, сколько вокруг этого кормится? Сам сикофант, писец, притан, скифы, архонт, да нас, пять сотен присяжных из народа, да сторожа в тюрьме, и в конце концов палач. Только для нас, неимущих, судебных дел маловато...

Кипарисс смотрит на Гипериона - и не видит; тот исчез из поля его зрения, в какие-то неведомые дали унесся взор Кипарисса, и обещанные оболы за участие в суде никак не вызывают в нем ощущения того счастья, какое владеет Форкином.

– И что я там буду делать?

Голос безрукого калеки:

– Очень просто. Голосовать. А вернешься с полным кошелем - не забудь тех, кому не повезло вытянуть счастливый жребий...

Кипарисс чувствовал - его неудержимо толкают на это дело: не только вынутый жребий, но и люди, которые недавно помогли ему, когда он после тщетной борьбы потерял свое маленькое поле. Он взволнованно отвечал:

– Вам легко говорить! Виновен обвиняемый или нет? Как тут разобраться?
– Он резко повернулся к Форкину.
– Вот ты - как ты разберешься, за что голосовать?

– А это - смотря что услышу про обвиняемого.

– Услышишь обвинителя и защитника. А как узнаешь, кто из них прав? И сам обвиняемый - как ты его-то взвесишь?

Заплакал ребенок. Женщина горестно сказала:

– Опять есть хочет...

Форкин подошел к жене:

– Потерпи, завтра что-нибудь принесу...
– И Кипариссу: - Я почти никогда не знаю обвиняемого. Вижу впервые в жизни. Обвинение говорит - он преступник, сам он возражает - нет, я порядочный человек. Как тут быть?

Женщина, укачивая ребенка, тихонько запела.

Кипарисс медленно проговорил:

– Значит, это самая тяжелая работа, какую тебе когда приходилось делать...

– Что я белый боб положу, что черный - в любом случае получу три обола, - сказал Форкин.
– Так чего же тут рассуждать?

Под тихую песню женщины Гиперион пробормотал:

– Хорошо сказал Кипарисс - самая это тяжелая работа...

Кипарисс далеко отшвырнул камешки.

– Не пойду я на этот суд!

– Не будь бабой!
– крикнул Форкин.