Люстрат покачал головой:

– Ну, не знаю, не знаю, скажу только, очень уж запутанное дело. Говори что хочешь, а у старика рыльце-то изрядно в пушку, это уж как есть. И не все на это так легко смотрят, как ты.

– Хочешь, поспорим - не будет ему ни штрафа, ни изгнания?

– Не хочу.

В сверкающей полосе над восточным горизонтом вынырнул золотой сегмент, всплывая все выше и выше.

Сократ приветственно поднял руки:

– Привет тебе, великое светило! Благословенно будь, что явилось!

Низко поклонившись солнцу, он повернулся. Медленно прошел по двору, от камня к камню. Проходя, прикасался к ним, гладил шероховатую поверхность. Куб гранита заиграл сверкающими крупинками, когда на него упали солнечные лучи.

А вот и Мом! Мой старый милый Мом, насмешник, мой дядюшка и учитель! Ты и сегодня усмехаешься мне, хотя знаешь, какой день меня ждет. Что ж, братец, ты остановился на полпути: не понял, что насмешка - меньше, чем смех...

Сократ повернулся к Артемиде и преклонил колени перед ее красотой. Моя любимая! Ты оберегала мое рождение, когда солнце было в зените своего пути. Ты приветствовала мой первый смех...

Он помолчал, затем, как всегда, поцеловал прекрасное колено.

Под Гиметтом уже замелькали рои золотистых пчел.

– Пора, - сказал Сократ, вставая из-за стола.

– Идем, - одновременно отозвались Ксантиппа и Мирто.

– Вы со мной не ходите.

Они не ответили; молча взяли в руки давно приготовленные кошелки.

Молча вышли во двор - прежде Сократа. Ксантиппа, обернувшись, тихо сказала Мирто:

– Лампрокл придет прямо туда с моим отцом.

– Прошу тебя, Ксантиппа! И тебя очень прошу, Мирто, не ходите со мной, останьтесь дома.

– Сократ, - перебила его Ксантиппа, - я взяла лепешки для тебя. Быть может, это затянется.
– И она грустно улыбнулась.

– Я вернусь до захода солнца. Подумайте лучше о том, чтоб встретить меня добрым ужином.

– Ох, если б нам было дано встретить тебя добрым ужином!
– вздохнула Ксантиппа.

– Чего ты боишься?
– спросил Сократ.

– А этого мало, что тебя обвиняют в ниспровержении богов? Как ты из этого выпутаешься? Я-то ведь лучше всех знаю, что в богов ты не веришь. Подсмеиваешься над ними. С этой вот мраморной Артемидой забавляешься потому только, что она - женщина...

Он засмеялся.

– Ну, если б судьей была Ксантиппа - плохи были б мои дела, пришлось бы последовать за Анаксагором! Как я выпутаюсь, говоришь? Ты, моя милая, не можешь сказать обо мне ничего хорошего. Но не все я делал плохо! И Афины это знают. Сегодня ночью я слышал их.

Женщины не ответили. В это время в калитку постучали. За воротами стояли два скифа.

– Нас послал архонт басилевс...

– Знаю. Я готов, - ответил Сократ.

Он вышел на улицу, где уже собралась кучка любопытных. Ксантиппа с Мирто вышли следом. Сократ примирительно сказал им:

– Ладно, проводите меня немного. А что у тебя в этой большой кошелке, Мирто?

Она было отдернула руку, но Сократ поймал ее и заглянул в кошелку.

– Что такое? Ба, клянусь всеми псами - тут венок из роз!

Он мягко улыбнулся Мирто, подумав: вот как хочет она меня встретить, когда я выйду оправданный из судилища, - розами увенчать мою старую голову!

Но вокруг стояли зеваки, и он сказал:

– Как это славно с твоей стороны - когда я выйду после суда, ты украсишь себя розами в мою честь!

Демагог Анит тоже не спал всю ночь. Ложе его не стояло неподвижно на мозаичном полу: оно покачивалось на пружинах. Но тщетно пытался Анит усыпить себя качанием. Сократ стоял перед его глазами. Анит повернулся на правый бок, ложе закачалось сильнее, но Сократ не исчез; повернулся на левый бок и снова перед ним Сократ, с тем самым ироническим выражением лица, с каким он говорил на агоре: богач хочет стать еще богаче, демагог желает быть сверхдемагогом, Анит - Архианитом... Что за наказание, все время вижу его! Эдак и с ума сойдешь!

До зари было еще далеко, когда Анит поднялся: вот уже и с постели сгоняет его этот...

Анит почувствовал неприязнь, даже отвращение к сегодняшнему судебному разбирательству. Нельзя ли отменить суд? Притвориться больным? Выдумать срочный отъезд? Неблагоприятное предсказание? Нет, нет. Я не должен отступать.

Взор его упал на статую Афины. Он и тебя оскорблял, когда - как мне сказал сын - перечислял в гимнасии, сколько есть Афин! Благослови же меня и укрепи! Сегодня вечером я принесу тебе за это жертву...