4

Сократ лежал с закрытыми глазами; из уголка глаза на щеку его сползла слеза.

Вошла Мирто. Спит, подумала. Сбросила сандалии, босиком приблизилась к ложу. Положила в ногах кифару; узелок с принадлежностями для резьбы и кусочками дерева опустила на пол.

Легонько, едва прикасаясь, погладила его обнаженную руку. Сократ слышал - пришла Мирто, но хотел продлить сладостное мгновение и притворился спящим.

Она тихонько прошептала:

– Нет у меня никого на свете, кто так любил бы меня, как ты, дорогой. Сколько счастья дал ты мне!
– Заметила слезу, высыхавшую у него на щеке, испугалась, громче спросила: - Ты плачешь?

Он открыл глаза, вобрал ими всю красоту, что отдавала Мирто ему одному, и улыбнулся:

– Но именно сейчас я очень счастлив.

– А эта слеза?
– Она сняла ее губами.

– Слеза? Я ее и не заметил. Жаль, нет их побольше - чтобы ты стерла их поцелуями.

– Значит, тебе все же больно от чего-то?

Больно. Сократ вспоминал о Ксенофонте. Он был очень дорог Сократу. Тщетно Сократ уговаривал его не уезжать к Киру в Персию. Не послушал его Ксенофонт. Послушался Дельфийского оракула. Где он теперь?.. Не увидятся больше... Но Сократ улыбнулся Мирто и сказал:

– Видишь ли, девочка, этот каменный дворец - не виноградник в Гуди, не наш дворик, не агора... Солнца мне тут не хватает.

– Вот отчего слезинка...

– О! Моя кифара! Ты, как всегда, угадала мое желание, хоть и невысказанное...
– Он провел пальцами по струнам.

Мирто подала ему узелок.

– А, нож?
– Он посмотрел на нее.
– Не боишься больше за меня?

– Нет. Я прихожу каждый день - ты не доставишь мне такого горя: не дождаться меня.

– Ты права. Мне снилось сейчас, будто Ксенофонт вернулся в Афины, и вдруг я почувствовал, что уже не сплю и со мной - ты.

– Так ты знал, что я тут? И слышал, что я шептала?

– Слышал.

Мирто прикрыла глаза руками.

– Не сердись; то, что ты прошептала, сделало меня счастливым.
– Он отвел ее руки и прижался к ним лицом.
– С тобой ко мне входит все самое прекрасное и чистое, что есть в Афинах.
– Мирто погладила его.
– Я в выгодном положении, - усмехнулся Сократ.
– Тот, с кем обошлись несправедливо, внушает к себе больше участия, чем тот, кто живет спокойно.

Мирто сказала с волнением:

– Афиняне раскаиваются в том, что сделали. Но ведь этого мало раскаиваться! Они не должны были позволить отнять тебя у них...

– Ах, Мирто, - весело возразил он, - мы с Афинами уж навсегда останемся связанными воедино, что бы ни сталось с ними или со мной. Я отдал себя им без остатка и в последние дни моей жизни получаю от афинян больше любви, чем мог бы я, один, отдать им. Пожелай мне легкого сердца, Мирто.

Но она оставалась серьезной.

– Ты все так разговариваешь со мной, чтобы твоя смерть не казалась мне ужасной. Но я хочу, чтоб она казалась ужасной тебе и твоим друзьям! Я хочу, чтоб ты защищался от нее и чтоб тебя от нее защищали они!

– Не беспокойся, девочка. Они уже делают это. Антисфен подал в суд на Мелета, Ликона и Анита. Их будут судить.

Мирто вспомнила, как взывала Ксантиппа к Эринниям.

– Будем ли мы снова счастливы?

– Почему же не надеяться?
– улыбнулся Сократ.
– Человеку скорее надлежит надеяться, чем отчаиваться.

Снаружи послышались гулкие шаги. Мирто вздрогнула, засобиралась уходить.

– Хайре, мой дорогой!

И до самой тяжелой, железом окованной двери она пятилась - чтоб до последней секунды улыбаться Сократу.

5

Священная триера, просмоленная дочерна, раскрашенная красным суриком, приближалась к Делосу. Подгонял ее попутный ветер, надувая паруса, и гребцы - размеренными взмахами длинных весел в три ряда с каждого борта.

Установился быт Сократа. Его знаменитая "мыслильня" перекочевала в тюремную камеру, где стало так же оживленно, как некогда во дворике между мраморных глыб. Друзья и ученики приносили ему все лучшее, что могли, и он, как прежде, беседовал с ними. Каждый день приходила Мирто. Афиняне, являвшиеся хотя бы постоять у темницы Сократа, слышали мягкие аккорды кифары, доносившиеся через высоко прорубленное отверстие в скале. Некоторые при этом плакали.

Однажды тюремщик ввел к нему молодую женщину, чье лицо было закрыто лазурным шелком. Женщина сняла покрывало, опустилась на колени и хотела поцеловать руку Сократу. Он поднял ее:

– Тимандра!

– Ты меня помнишь, Сократ?

– Прекрасна была ты в ту ночь на террасе материнского дома, когда влюбился в тебя Алкивиад, - и так же прекрасна ты теперь. Как славно, что ты пришла. Но почему не пришла с тобой твоя мать? Ну, ну, что ты, дорогая?

– Тебе - всегда правду, я знаю.
– Тимандра опустила глаза.
– Моя мать уже не прекрасна. Не хочет, чтобы ты ее видел.