– Нет, нет, – отказывался тот, – я как раз поел перед тем, как к тебе зайти.

Напряженность все нарастала. И тогда я предложил выход.

– Тогда, может, чаю?

– Да. Чаю, – с радостью согласился Георгий и посмотрел на меня с благодарностью.

И тут, надо на мгновение отвлечься от нашего повествования и пояснить, что Зурик чай, как таковой, не употреблял, ни черный байховый, ни зеленый, так как в них находились возбуждающие ферменты, а ему, по условиям его нового верования, возбуждения следовало сторониться. Под словом «чай» Зурик понимал отвар из различных трав и ягод. В тот день, по моей просьбе, он сделал «чай» из черносмородинного листа и сушеных ягод земляники. Именно такую смесь, такой «чай» он брату своему и подал.

Мы сидели, разговаривали. Георгий, довольный тем, что, не обижая брата, может находиться в нашей компании, развеселился, много рассказывал о доме, о матери и, когда чай в его кружке совсем уже остыл, он взял и отпил из нее. И тут случилось то, что случилось. Он замер на полуслове, понял, что его все же отравили и он теперь если и не умрет, то непременно станет кришнаитом. И это предательство, это злое дело сделал не какой-нибудь враг, а его старший брат.

Все это очень явственно отражалось на его лице, все эти мысли. Он отшвырнул кружку в сторону, упал на колени и схватился за горло. Первым желанием его было исторгнуть из себя весь тот яд, который ему дали выпить, но перенеся несколько болезненных спазмов, он понял, что ничего из этого не выйдет. Глядя на нас исподлобья, перед тем, как наброситься, стал спрашивать:

– Что это было?

Причем у меня спрашивал по-грузински, а у Зураба по-русски. Когда мы сказали – я по-русски, Зураб по-грузински, что это листья смородины с сушеными ягодами земляники, Георгий не успокоился. Его можно было понять: сказали чай, а подсунули невесть что.

Только после моих показательных глотков и уверения в том, что я не кришнаит, он немного пришел в себя, но долго не задержался, вскоре ушел. Зурик находился в подавленном состоянии. Я долго не мог его развлечь. Да и что я, в сущности, мог предпринять? Такая реакция его родни была закономерным следствием его верования в Кришну.

Глава 31 Тамарка. Дружок. Тонечка.

1

С Тамаркой, как вы помните, я познакомился в драмкружке, была она самая красивая и самая талантливая из всех моих учеников. С тех пор прошло четыре года. Снова встретился с ней в метро, на станции Арбатская Арбатско-Покровской линии. Она стояла у стены с дощечкой в руках. На дощечке было написано: «У нас умерла мама, мы хотим есть». Рядом с Тамаркой стояла шестилетняя ее сестричка с протянутой рукой. Таким образом они просили милостыню.

Я подошел к Тамарке, поздоровался. Заметил, как мгновенно, прямо на моих глазах у нее расширились зрачки.

– А-а, это вы. Все еще меня помните?

– А почему я должен был тебя забыть?

– Кто знает. Может, вам директор приказал меня забыть, а вы ее и послушались. Тогда же послушались, когда она велела вам меня из драмкружка выгнать.

– Да. Послушался. Ты меня прости… Что мы о пустом, у тебя такое горе.

– Горе? А-а, это. Нет, мать жива. Я просто таким образом деньги зарабатываю.

– То есть как?

– Как видите. Времена такие настали, иначе не проживешь.

– Это же афера, уголовное преступление. Неужели ты этого не понимаешь?

Я стал ее отговаривать от подобного занятия, проговорил с ней более часа. Все это время к ней в руки прохожие клали деньги.

Узнав о том, что она умеет работать на швейной машине, я ей предложил возможность зарабатывать легально. Шить чехлы для диванов и кресел на фабрике Чурхенова. Она согласилась. На следующий день мы шли с ней устраиваться на работу.

Ночью прошел сильный дождь, повсюду были лужи, мы пробирались по узким сухим тропинкам, оставшимся на неровном асфальте. Тамарка баловалась, ходила по краям луж, где-то шла прямо по луже, меряя глубину. Ботинки на толстой подошве ей это дурачество позволяли. Доходило до того, что топала по луже ногой, с целью забрызгать меня. При этом, один раз поскользнувшись и потеряв равновесие, чуть не упала в лужу сама. Я вовремя ее поддержал.

– Что ты балуешься? – выйдя наконец из себя, сказал я.

– Не знаю, наверное с детством еще не рассталась.

– Да ты и есть настоящий ребенок.

– Зачем тогда на работу тащишь? По нашему законодательству эксплуатация детского труда запрещена.

Тамарка перешла в разговоре со мной на «ты», и я ей на это не сделал замечание, не знал, как реагировать.

– Смеешься?

– Ну, правда. Дал бы ребенку порезвиться.

– Сколько же тебе резвиться? Кобыле восемнадцать лет, стоит в метро, подаяние просит.

– Не кобыле, а жеребеночку, – поправила Тамарка, забираясь в очередную лужу.