Саломея тем временем листала альбом и показывала мне фотографии. На них были Андрей Сергеевич, Татьяна Николаевна, и кое-где отец Саломеи – Сергей Сергеевич. Вот они у реки, на травянистом пляже играют в волейбол. А вот уже на огороде, убирают картошку. Вот на Красной площади стоят, одетые по тогдашней моде. Сергей Сергеевич на фотографиях моложе меня, практически еще мальчик. Андрей Сергеевич в военной форме, в галифе, подтянутый. Его просто не узнать. Нет на лице этой страшной гримасы. Все молодые, красивые, полные сил и надежд.

Глядя на озаренные лица людей из прошлого, мне всегда хотелось поинтересоваться у опустившихся нынешних, куда все ушло? Я имею в виду не молодость, а стремления, порыв. Все грезили открытиями, свершениями, подвигами. Намеревались открывать Америки, изобретать вечные двигатели, сочинять стихи и музыку. Верили в то, что им под силу мир перевернуть. А в результате, словно по какому-то тайному сговору, все согласились обменять высоких дум полет на привычное, земное. На миску, койку и удобства (у кого во дворе, у кого в квартире). Или в самом деле существует такой закон, по которому Высшие силы заинтересованы в людях, как в однородной безвольной массе, как в «углеродных поленьях» для отапливания вселенной? Нет, не верю, не может такого быть. Не удобрять собой землю приходит человек, а приходит возделывать ее. И не энергией, исходящей по смерти, согреет он вселенную, а своей любовью преобразит он ее, энергией жизни. Только так, а иначе нет смысла ни в вере в Бога, ни в любви к ближнему.

Следом за альбомами с фотографиями мы смотрели книги с иллюстрациями Босха и Брейгеля. Саломея мне рассказывала о них, об их работах, а я слушал мелодию ее голоса и млел. Даже на уродцев, изображенных кистью Босха, на их воспаленные, тяжелые взгляды, как две капли воды, схожие со взглядом Андрея Сергеевича смотрел с умилением. Мне-то ближе был Репин, Суриков, тот же Куинджи, познакомивший нас, но я делал вид, что и эти художники мне очень близки и интересны.

Когда в комнате стало достаточно тепло, Саломея отложила книги в сторону и сняла с себя платье. Она хоть и говорила «давай это не будет у нас часто», но на самом деле только этим одним и занимались. Упражнялись и днем и ночью. Я окончательно исхудал, под глазами появились заметные тени, стал «прозрачным», как совершенно справедливо подметила Татьяна Николаевна. Но Саломея не желала этого замечать, и продолжала соблазнять меня. В отличие от меня ей вся эта «эксплуатация человеком человека» шла только на пользу. Она становилась все прекраснее, выглядела все здоровее. Никаких теней под глазами, никакой прозрачности.

Незаметно пролетели две недели. Мы с Саломеей вернулись в Москву.

Забор Андрею Сергеевичу я починил, поленницу подправил, даже скворечник соорудил и повесил. Сделал еще массу полезных и нужных дел, а что не успел, обещал доделать в августе. Хозяева меня очень полюбили и звали к себе в конце лета. Я обещал приехать.

Глава 22 Нянька

Очень быстро закончились две недели, проведенные вместе с Саломеей в деревне. По возвращении в Москву она мне торжественно присвоила звание смотрящего за рыбками, вручила ключи от квартиры и уехала вместе с курсом в Италию. Появилась возможность поехать, посмотреть и их профессор воспользовался ситуацией, повез птенцов своих в вечный город.

Присматривать за рыбками и кормить их я должен был до возвращения ее мамы из Каунаса.

У Саломеи был аквариум, в нем плавало шесть рыбок: четыре скалярии, очень добрая, огромная золотая рыбка и дикий похожий на бычка серый сом. Этот сом постоянно сидел под корягой, а когда рядом с аквариумом никого не было, он выбирался из своего укрытия и начинал гонять золотую рыбку так, будто собирался добиться взаимности. Мне он не нравился, один вред и беспокойство были от него. Всю эту компанию необходимо было кормить мотылем через день, на мотыля Саломея оставила деньги. Она просила пожить четыре дня, покормить рыбок два раза. Но, конечно, главным ее беспокойством были не рыбки, а собственный отец. В деревне Саломея у меня спрашивала

– Объясни, зачем люди пьют? Вкусовых наслаждений при этом человек никаких не испытывает, скорее, наоборот. Да и потом ощущаешь себя не в своей тарелке, а это же страшное состояние. Можно сделать то, за что потом будет стыдно. Я не права?

– Права.

– Зачем тогда все это? Это пьянство?

– Ты права. Позор один, да и больная голова, ты меня прости.

– Я не про тебя. Мне понять хочется. Люди знают, что выпив, теряют человеческий облик и все равно пьют.

Я все же грешным делом думал, что она имеет в виду меня, но, пожив несколько дней с Сергей Сергеевичем, понял, о ком она тогда рассуждала. Понял и сообразил, кто тогда поднимал трубку телефона, дурным голосом приказывая мне больше не звонить.

Итак. Что же у нас получалось? Мама Саломеи Эсфира Арнольдовна повезла свою маму, Розалию Эльпидифоровну, в Каунас, к брату, Матвею Пепельному. Перед отъездом, встретившись со мной и узнав, что я буду кормить рыбок, она чуть ли не на коленях просила меня не оставлять ее мужа без присмотра, на что, как я успел впоследствии убедиться, у нее были самые серьезные причины.

И как же я намучился за эти четыре дня!

Узнав, что дома ни жены, ни дочери нет, Сергей Сергеевич обрадовался и пустился в запой. Хорошенько напившись, он достал из шкафов и хранилищ все свои костюмы, где они якобы мялись и портились без света и воздуха и стал развешивать их повсюду. При этом впадал в панику, плакал и говорил:

– Вот, посмотри, двадцать восемь дорогих костюмов есть, а счастья нет. У тебя есть костюмы?

– Нет.

– Что значит « нет»? Ни одного?

– Ни одного.

Он посмотрел на меня подозрительно, дескать, разве такое возможно, разве можно жить, не имея ни одного костюма.

– Жаль, что мои тебе не подходят по росту и размеру, – сказал он, отводя глаза, – я бы тебе какой-нибудь подарил.

На самом деле Сергей Сергеевич лукавил, слишком уж они ему были дороги и на такой подарок, я думаю, он бы не решился. Если бы и решился, то, конечно, не в ту, пьяную минуту. В ту пьяную минуту он был настолько влюблен в свои костюмы, так искренне их обожал, что ни дочь, ни жена, ни тем более я, посягнуть бы на них не могли. Сказали бы: «Жизнь твоих родных зависит от костюма», и он, я ручаюсь, ответил бы, не задумываясь: «Костюм не трожьте, делайте с родными, что задумали».