– Когда выезжаем?

Её рассуждения были прерваны столь неожиданно, что сначала она даже не поняла, где находится, в смятении оглядывая давно знакомые белые обои и рыже-бурый завитой тётин парик. Потом, сообразилась, хотела было открыть уже рот, но заметила, что мама с тётей вовсю обсуждают, планируют сами. Она подошла поближе и начала мысленно кивать, ничему не возражая.

– Так послезавтра?

– Послезавтра. Завтра хочу у вас здесь погулять, осмотреться. Вообще, знаешь ли, такая любопытная архитектура, конечно, готики маловато, какой-то круглый восточный стиль, но всё же самая настоящая Европа, а не то, как у нас в Питере – тётя голос понизила – петровский новодел, выкрутас, уж не знаю, какое слово приличнее.

– Разве новодел то, что так давно построили? – ХIинд старалась держаться незаметно.

– Что понимаешь.. – Лия Сулимовна отмахнулася. – Культура, развитие, прогресс. Надписи не по-русски, знаете, меня всегда умиляет, когда в магазине – и не на русском написано. Чувствуешь себя, конечно, несколько по-фонвизински, вспоминаешь Митрофанушку, но что поделать – уже тогда Россия безнадёжно отстала от Западных стран.

– Может она к ним и не приставала..

– ХIунайда, не лезь не в своё дело. Так послезавтра есть самолёт? Я думаю, самолётом лучше – этот таможенный контроль с долгим стоянием, эта пересадка – я думала, я потеряюсь. Это колоссальная игра на нервах, вы и вообразить себе не можете, они сверяли паспорт со мной самой! Повернитесь в профиль, - зашипела тётя казёнными интонациями, и тут же опять перешла на обычный, восторженно-испуганный тон, - я им говорю, какой смысл в профиль, если фотография в паспорте анфас, но эта хамка, эта публичная девка из таможенного контроля..

– представление пошло по второму кругу, затянувшись, с перерывами на обеды, завтраки, ужины, прогулку по центру города, поход в музей, поход в католический костёл до тёплого дождливого вечера, когда и тётя, и ХIинд, и мама – втроём сидели на чемоданах в неподметённой прихожей – выметать сор перед отъездом – к беде, и ожидали такси. Тётя трещала без умолку, мама волновалась, то вставала, то садилась, пару раз подходила к шкафу, взглянуть – всё ли взяли, а ХIинд сидела понурившись, изучая давно знакомый узор ламината.

– Я всегда говорила – вот попомните моё слово, всегда – будет голод. Это надо пройти. Будет голод сильнее, чем в блокаду.

– Вы стращаете нас, как Андреев Толстого, и нам тоже не страшно, - мама пробовала шутить.

– Да, это надо пройти. Перестройка – улыбка демократии, кризис девяностых – прививка демократии, просперити – оскал капитализма. Теперь должна случиться прививка капитализма – и я вас уверяю, - тётя схватила маму за руку, почти насильно усадила рядом – хрущёвская кукуруза вам покажется Эдемом.

– Ну, это ещё вилами на воде писано, - мама сдвинула очки на кончик носа, словно не хотела видеть ничего из того, что могла, а именно – тётино лицо, с выступившими на нём капельками пота, возбуждённое и горячее, с рвением, достойного лучшего применения, отрицающее всё и вся:

– Какими вилами? – вопрошала она, почти задыхаясь. – Мои сёстры – и Диана, и Селима – мешки запасали, мешки. Чего там только не было – пряники, мука, сухари, сушки, сухофрукты, орехи, сушёные овощи, кукуруза. Бедные девочки – они ведь так и не вышли замуж, из сил выбились, выбивая себе инвалидность, а потом питались одними макаронами – и это не спотря на том, что Матлабчик присылал им две тысячи рублей в месяц – половину того, что наживал непосильным трудом. Ему было трудно, очень трудно – он всегда грозился угодить под статью, а мы – я, Селимочка, Дианочка – ещё ругались, что денег мало. Я только недавно узнала, какой это был риск – работать на винном производстве в Грузии. Только недавно. А сестрички мои, увы, где они? – тётя подняла глаза в потолок, словно надеясь увидеть там кого-то. – Я спрашиваю вас, где?

– Они умерли. – ХIинд сказала это печально не от горя, а от усталости.

– Умерли. Они не дожили – не дожили до девяностых, а как бы тогда им пригодились все эти продукты – ведь они голодали, голодали на хлебе и воде, лишь бы не околеть с голоду, когда начнётся война. Они боялись, ХIунайда, ужасно боялись. И что же? Бог всё видит, Бог всё знает. Бог сделал так, что эти продукты не достались чужим ворам да мародёрам.

– В чулан, где они хранились, ударила молния?

– Ах, нет, нет, деточка. Когда Матлабчик приехал на похороны – к сожалению, пришлось хоронить как у этих – «этими» тётя называла не столько русских, сколько вообще любых людей, поведением и убеждениями далёких от её собственных. – Когда Матлабчик приехал на третий день – раньше не удавалось выбраться – мы поехали в Ярославль – ведь когда в войну эвакуировали, то Селимочка с Дианочкой после не вернулись. Я вернулась к родителям, а они, уже большие девочки, они там остались. Библиотечный закончили. Бедные девочки, умерли в один день – Селимочка во сне, а Дианочка как увидела, что Селимочки нету.

– Так что дальше? – спросила ХIинд, а мама встала, нервно прошлась к окну, поглядела.

– Где же это такси?

Тётя ничего не замечала.

– ХIунайда, миленькая, мы после похорон сразу уехали – ведь такое потрясение. В поезде с братом плакали, словно дети. А через неделю уже – это твой отец молодец, хоть на что-то сгодился – думаю – точнее, я думаю, он говорит – дескать как там их продукта, разворуют же. Ну, мы с Германом собрались и опять туда. Представляешь, деточка, все мешки – ну прямо всё, что в мешках было – поели крысы. Наверное, уж пару лет как подъели. Сестрички мои не проверяли содержимое мешков. – Тяжело дыша, тётя откинулась на стену, поправляя упавшую на лицо прядь париковых волос.

– И поделом. Не надо такими жадными было быть. – Резко проговорила ХIинд.

– Да как ты можешь? – почти вскричала тётя, но мама быстро прошла мимо них, гремя ключами стала отпирать дверь.

– Такси у подъезда..

В аэропорту было безлюдно, если не считать туристов с путеводителями, грязных, обшарпанных, похожих на бомжей.

– Кто эти нелюди? – на лице тёте нарисовался священный ужас.

– Ваши любимые иностранцы, англичане или датчане. – На любимые ХIинд сделала ударение.