– Сегодня для меня особенный день. Сегодня я посылаю на.. всю свою прошлую жизнь. Вы спросите – почему сегодня?

– Почему? – спросил кто-то.

– Сегодня я впервые в жизни напился.. Не от горя – а от счастья. Раньше я пил по дурости или чтобы забыться. А теперь первой вещью я пью за то, что у меня впервые в жизни появился друг. Дай руку, Давудбеков!

Шахин, повернувшись – благо сидели рядом, дал руку, чувствуя, как исчезла обида, подмигнул Фарруху напротив.

– Аплодисменты! – сказал Шила и тут же подал пример, хлопнув пару раз в ладоши.

– А второй вещью я пью за то, что я неженат на Айтен, не живу с родителями, сплю в машине и ощущаю себя свободным человеком.

– Айтен это кто? – спросил Настоящий Боря и тут же получил чувствительный щелбан от Шилы. – Я тож в непонятках, но молчи. – шепнул тот ему; Боря кивнул.

Шахин, сам не зная, отчего, почуствовал потребность высказаться.

– Айтен – та, на которой он собирался жениться. Я не говорил тост – но скажу. Я пью за то, что я никогда не женюсь; все бабы – проститутки, дуры или ленивы. Клянусь АллахIом, никогда не женюсь. Только временный брак на пару дней для продления самого меня в виде сына. То, что рассказал мне Ганжа про предательство Айтен – последняя капля и с этой минуты я женоненавистник. Аминь! – Шахин зубами выдернул пробку из едва початой бутылки вина и опустошил её на треть.

– А я женюсь!
– Ганжа встал, поднимаясь, сжимая нетвердой рукой бокал - Я женюсь тогда, когда весь мир погрязнет в разврате, когда люди начнут совокупляться на улицах и обрастать шерстью, превративших в животных, подобных тем, что населяли Содом и Гоморру. И в этом исчадии насилия, грязи, бесчестия, я останусь единственным мумином - и в награду от Всевышнего однажды встречу её. И когда я встречу её - мы поймём, что остались одни и некому будет прочесть нам никях, потому что мы останемся последними, сохранившими образ и подобие человеческое. И набросится на нас толпа кяфир и растерзает нас возопит: “Дай нам познаем их”. И в тот же миг протрубит Исраил, настанет Къиёмат.
– Ганжа одним махом осушил бокал и сел, уронив голову на руки. С минуту длилось молчание.

– А того, громко сказано.

– Прямо Ветхий Завет.

– Вуалла, Фара, я то же подумал…

Ганжа не отвечал, усугубляя неловкость.

– Слышь, Дмитрий, - Шила протянул через стол руку, с сажатой в кулаке вилкой и зубчиами пощекотал лоб Ганжи.
– Красавчик, ты, я посмотрю, братка. С Шахином спелись. Иди к нам. Ганжаджан.
– И ткнул вилкой чуть выше правой брови, где на коже проступила алая капля крови.

И даже веки навеки смежив, я не умру, я буду вечно жив. Кто это сказал, кто, кто? – спрашивал Ганжа, залезая в лицо к Шиле, Боре, Ступе – всем по очереди.

– Не морочь душу, - поморщился Шила, давай, выкладывай.

– Эх, ты, Фирдоуси не знаешь, - Шахин обрадовался случаю продемонстрировать знание поэзии – когда, ещё в Казахстане, Дилфуза читала ему вслух книжки.

– Серьёзный чел? Крутой? – спросил Боря глядя на мир честными глазами.

– Молодые люди, это вам от соседнего стола. – Улыбнулась офицантка, протягивая бутылку шампанского средней стоимости.

– Виктор здесь, что ли? – Шила привстал, огляделся.

Кроме них лиц мужского пола в ресторане не было.

– Ну и. – Выругался Шила нецензурно, садясь. – Вконец бабьё оборзело.

– Почему бабьё? Кра-асивые девушки, - протянул Фара, утрируя свой акцент. Все притихли.

– Нравятся? – Шила выкинул на стол банкноты – здесь две штуки – иди, молодёжь, до утра не возвращайся. Лирик Гардабанского района – сплюнул он на край тарелки, глядя в спину Фаре, идущего с отосланной девушками бутылкой к их столику.

– Пора улетать. А то он, пожалуй, притащит их сюда. Тебе охота ночной любви? – Спросил Шахин у Ступы.

– В бордель сходить вернее, заразы меньше.

– Это если заведение приличное..

– В неприличных не бываю.

– Запиши, да? – крикнул Ганжа официантке, и они разъехались по домам.

10-ое Июня, 2009-го года.

День не заладился с самого утра. Около восьми пошёл мелкий противный, совсем не летний дождь – его капли холодной водой расплывались на высунутой в окно руке непривыкшей вставать в такую рань ХIинд, лишая надежды на прогулку по петербургским улицам.

В девять тётя возвестила:

– Вначале мы позавтракаем. То есть, не позавтракаем, а дозавтракаем.

ХIинд посмотрела на стоящую перед ней тарелку – на ней лежала три полупрозрачных кусочка бастурмы и половинка красного перца. Завтраком назвать это было трудно.

На тарелки тёти, впрочем, дело было не лучше – другая половина перца и пара длинных макаронин, зато Герману было приготовлены почти целая упаковка бастурмы (за вычетом трёх кусочков ХIинд) , четыре гусиных яйца и консервная банка красной икры.